Иглы

      Отсутствие дара сказывается на всех, и не только на семье. В городе хватает тех, кому без целебной маминой еды становится хуже, и в какой-то момент, Альма ставит перед Мирабель вполне посильную задачу — ухаживать за старухой Мендез. Ремедис Мендез уже почти 90 лет, она прожила столько благодаря маминым бульонам, но теперь время ее жизни явно подходит к закату. Старуха Меме уже ничего не видит, почти не слышит, и не встает с кровати, и Мирабель ухаживает за ней. Кормит бульоном с ложечки, меняет простыни, протирает влажной губкой, выносит ночной горшок. Это очень грязная и очень тяжелая работа, вечерами она надолго запирается в ванной комнате госпожи Гонсалес — и тщательно, чуть ли не до крови, отмывается от тяжелых запахов болезни и близкой смерти. Но она не жалуется. Все в городе им помогают — так почему Мирабель должна отказываться помочь в ответ?       — Маурильо? — бормочет Меме, услышав ее шаги. — Ты вернулся, Маурильо?       — Нет, сеньора, это я.       — А… Ма…марибет?       — Мирабель, сеньора.       — Да-да… Маурильо? Ты его видела?       — Нет, сеньора.       — Он должен был вернуться… Где же он…       Этот разговор продолжается целый день и каждый день. Мирабель знает, что Маурильо никогда не вернется — однажды, давным-давно, еще до ее рождения, он решил выбраться за горы Энканто, чтобы повидать мир… Но для Ремедис это произошло только вчера, и она каждое утро спрашивает ее: «Маурильо вернулся?» Так длится всю неделю, день за днем.       Она вновь привычно перестилает простыни, помогает сеньоре Мендез перевернуться, и в этот момент что-то щелкает в спине. Мирабель вскрикивает, чуть не падает, и понимает, что не может двинуться с места.       — Что там, Мариана? Это мой Маурильо? — спрашивает Меме.       Мирабель ничего не может ответить — от боли у нее даже язык отнялся, только слезы текут по лицу. Ей кажется, что так будет всегда — она теперь вечно будет прикована к постели, вместе со старухой Ремедис, и пока та будет звать своего Маурильо, она будет звать…       «Бруно»       Она видит себя — старую, дряхлую, шепчущую его имя, и издает жалкий писк — все, что сейчас может. Дверь открывается, впуская свежий воздух.       — Маурильо? Милый, это ты?       — Нет сеньора, но я его видел. Он просил передать, что через неделю вернется.       Ремедис счастливо смеется, а Мирабель жалеет, что не может пошевелиться. Бруно кладет руку ей на плечо, спрашивает:       — Что случилось, Марипосита? — и она только стонет. Ее спина болит, и эта боль расползается по всему телу, как омерзительная многоножка. — Maldita sea!       Бруно подхватывает ее на руки и выносит из домика сеньоры Мендез. Каждый шаг отдается горячей иглой в спину.       — Тихо, Марипосита, тихо, сейчас…       Он осторожно кладет ее на траву, снимает очки, снова шипит проклятия, расстилает свою руану и помогает ей переползти на теплую ткань. Мирабель удается повернуть голову и теперь она смотрит на стебли цветов, качающиеся под ветром.       — Если хочешь — кричи.       «Почему?» — хочет она спросить, но не успевает. Ладони Бруно ложатся ей на спину, и она орет. Эхо, кажется, блуждает среди гор, но с каждым его движением из позвоночника словно выдергивают по раскаленной игле. Она понимает, что может шевелить руками и ногами, и снова заливается слезами — только уже от радости.       — Лежи.       Бруно продолжает мять ее спину, словно тесто для бунуэлос. Мир без очков кажется мягким, расплывчатым — она уже не плачет и не кричит, только впитывает каждое его прикосновение. Он заворачивает ее в руану, словно она — буррито, и садится рядом, прижимая к себе.       — Почему ты сказал, что Маурильо вернется через неделю? — спрашивает она, дыша им. В буквальном смысле.       — Потому что уже к вечеру Меме забудет мои слова. А так она хоть побудет счастливой.       До слуха доносятся шаги — и Мирабель, прищурившись, различает знакомый силуэт в темно-красном платье.       — Что тут произошло? — сурово спрашивает Альма.       — Марипосита чуть не надорвалась, ворочая сеньору Ремедис. Вот что случилось, — она чувствует, как рука Бруно обхватывает ее чуть крепче.       — Что поделать. Все заняты на стройке…       — И это повод взваливать эту обязанность на нее? Ты совсем…       Мирабель осторожно, кончиком пальца, гладит его по руке, и Бруно замолкает.       — Я не думала, что Мирабель такая работа окажется не по силам.       «Я не думала, что моя внучка неспособна даже за умирающей старухой проследить» — мысленно переводит Мирабель. Некоторые вещи никогда не изменятся, да?       — Попробуй сама за ней поухаживать, — отвечает Бруно. — Или ты боишься запачкать руки, мамита? Это ведь ниже твоего достоинства — как же, сеньора Мадригаль выносит ночной горшок…       — Ты забываешься!       — Нет. Это ты забываешься, — он почти рычит, и Мирабель снова его гладит.       — Я справлюсь, — говорит она. — Просто… можно мне кого-нибудь в помощь? Пожалуйста?       — Мы обсудим это. — Альма долго смотрит на них, но Мирабель не может увидеть ее лица. — Отведи ее к сестре, и возвращайся.       — Конечно, мамита. Будет исполнено.       Альма, не желая спорить, разворачивается и уходит прочь. Бруно с еле слышным шипением вытягивается на земле, все еще удерживая Мирабель рядом. Она осторожно выпутывается из руаны, приподнимается на локтях и смотрит ему в глаза.       В голове, будто взбесившиеся коати, носятся две мысли: «Он такой красивый» и «Я его люблю».       — Спасибо, — говорит она. — Надо ведь идти?..       — Подождут, — бросает он, гладя ее спину. Мирабель тихо вздыхает и прижимается щекой к его груди. Ей хочется, чтобы эта минута длилась вечно.       — Ты так и не надел рубашку, — тянет она, чтобы скрыть смущение. Бруно чуть щурится.       — Я весь грязный, Марипосита, да и стройка не самое подходящее место для твоего дара. Вот когда мы закончим восстанавливать дом…       — Но хотя бы примерь. Пожалуйста… — она все-таки знает, как на него действует это жалобное «пожалуйста», и Бруно устало смеется:       — Ты маленькая хитрюга.       Он встает, помогая подняться ей. Они возвращаются в город, держась за руки, и Мирабель замечает пристальный взгляд Камило. Бруно ненадолго заходит в дом сеньоры Гонсалес и просит разрешения воспользоваться ванной. Она слышит плеск воды и пытается не краснеть от собственного воображения. Она бы хотела стать водой, чтобы скользить по его телу… Жар бросается в голову, и Мирабель поспешно машет руками перед лицом, надеясь остудить щеки до того, как Бруно выйдет. Он выходит из ванной, набросив полотенце на плечи. Она видит мокрый пояс бриджей, видит ручейки воды, стекающие с кончиков волос по груди — и с трудом заставляет себя смотреть ему в глаза.       Воздух кажется раскаленным, ей тяжело дышать, словно грудь сдавливают кожаные ремни.       — Поможешь? — спрашивает он, и Мирабель кивает. Помогает надеть рубашку на мокрое тело, застегнуть пуговицы — петли слишком тугие, но вдвоем с этим справиться проще. Ткань темно-красная в мелкую черную полоску — единственное, что удалось найти в достаточном количестве, но ему этот цвет действительно к лицу.       — Вы очень хорошо выглядите, сеньор Мадригаль, — говорит сеньора Гонсалес, выглянув из кухни, где они с Джульеттой готовят обед.       — Это заслуга моей Марипоситы, — Бруно улыбается, поводит плечами, привыкая к новым ощущениям. — У нее прекрасные руки, которые делают очень много… прекрасных вещей. Не так ли, sobrina?.. Мирабель поспешно опускает голову, надеясь, что намек ей только чудится.