Безупречная репутация

      Альма с самого детства знает, что должна быть идеальной. Что должна быть безупречной. А во всем виновата ее сестра — Урсула.       Урсула старше на семь лет, и ее характер — просто притча во языцех у всей семьи Домингес. Она своевольна и упряма, она спорит с отцом и матерью, она всегда все делает не оглядываясь на остальных… Когда ей исполняется двадцать лет, Урсула сбегает из дома с каким-то проходимцем (по словам родителей), а на Альму падает тяжкая обязанность оберегать семейную репутацию. И Альма с честью несет свой долг. Она идеальна и послушна, она никогда не спорит с матерью и отцом, она исправно посещает мессы, она никогда не смотрит на парней, не дает им никаких надежд. Приходской священник не устает воспевать ее благочестие, родители ею гордятся — и над всем этим неслышно плывет негласное правило: «Не говори об Урсуле». Урсула словно бы мертва, да вот только через пять лет после своего побега она воскресает. Точнее — возвращается в город. На руках у нее годовалый ребенок, за ногу цепляется четырехлетняя девочка с любопытными черными глазищами и ни слова не понимающая по-испански, но зато весело чирикающая на языке муиска.       Урсула не замечает презрительных и уничижительных взглядов, не заглядывает в церковь — а ведь казалось бы, покайся, склонись, и спасешь душу, раз уж репутация безнадежно загублена… Урсула только смеется в ответ на эти слова. Мать, конечно, не прогоняет блудную дочь, но и позволить ей жить в одном доме с благочестивой Альмой не может, и родители покупают ей домишко на окраине города. Альме строго запрещают навещать сестру, но это первый раз, когда она идет наперекор родительской воле.       Она прикрывает лицо кружевной мантильей, пробирается темными улочками и стучит в дверь.       — Hola, hermanita, — приветствует ее Урсула. В зубах у нее сигара, и Альма только качает головой. — Не боишься общаться с такой грешницей, как я?       — Dios mío… — бормочет Альма, глядя на нее со смесью ужаса и восхищения.       Урсула иная. Совсем иная. Она как дикий зверь, который каким-то странным образом оказался заключен в человеческом теле. Грива черных волос в беспорядке лежит на плечах, в зеленых глазах пляшут черти, на шее висит странный, совершенно не христианский амулет вместо крестика. Альма думает, что за один только вид Урсулу бы раньше сожгли на главной площади, но, к счастью, времена изменились.       Она обещает себе, что больше никогда не навестит сестру, но проходит день, другой, и она снова крадется к обители грешницы. Урсула встречает ее широкой улыбкой, целует в щеку, а ее дети бегают и прыгают вокруг.       — Урсула… они хотя бы крещенные? — спрашивает Альма, вручая своим племянницам двух кукол. Сестра ожидаемо смеется.       — Ты совсем не думаешь об их будущем, — не выдерживает Альма. — Мало того, что они… незаконные, так еще и некрещеные.       — С чего бы они незаконные? — удивляется Урсула и проводит рукой по висящему на шее амулету. — Мы женаты. Только по своим обычаям.       Альма заставляет себя рассмотреть украшение внимательнее. Простенький шнурок из волос, в который вплетены бусины и ракушки.       — Церковь этого не примет.       — А и плевать. Дети, знаешь ли, не от святого духа родятся… Повзрослеешь — поймешь.       — Я уже взрослая! — сердится Альма. Урсула смотрит на нее почти с жалостью.       Однажды Альма видит темную фигуру, удаляющуюся от дома сестры. Сердце колет страхом — а что, если Урсулу убили?! И она мчится к дому со всех ног, стучит в дверь… Урсула открывает ей, и Альма чувствует, как кровь бросается в лицо: на шее у сестры красное пятно, черти в глазах не просто пляшут, а словно жгут костры, а на губах цветет нежная улыбка.       — Что это такое? — сердито спрашивает Альма, не делая шаг вперед.       — Муж приходил, — отвечает Урсула. Альма круто разворачивается и уходит прочь. Правду говорят родители: ее сестра — бедовая, распутница, грешница! Сущее наказание, посланное небесами невесть за какие грехи.       Она не приходит к сестре и любого, кто о ней вспомнит, одергивает жестким: «Мы не говорим об Урсуле!». Отец радуется, мать вздыхает — и Альма знает, что та все-таки навещает свою старшую дочь, и не может ей этого простить. Почему она, Альма, должна быть идеальной и непогрешимой, а Урсуле, несмотря на все ее грехи, все равно достается родительская любовь?!       Обида разъедает душу, словно уксус, но вскоре происходит то, к чему Альма действительно не была готова.       В День Маленьких Свечей, седьмого декабря, она видит Педро Мадригаля и ее сердце, изъеденное обидой, закованное в цепи долга перед семьей, вспыхивает любовью. Первой, робкой поначалу, но крепнущей с каждым днем, с каждым часом вдали от него. Она впервые понимает Урсулу — если к тому человеку она чувствует то же самое, то никто не имеет права ее осуждать! В небе сияет солнце, когда она видит Педро, день темнее ночи, когда у них не получается встретиться. Родители мудро прикрывают глаза на записочки, которые она неумело оставляет в церкви, и когда мать Педро заходит в гости, Альма чувствует себя так, словно перед ней распахнулись райские врата.       Впервые за долгое время она навещает Урсулу, просит у нее прощения, и сестра распахивает объятия. На день свадьбы Урсула дарит ей собственноручно связанную руану.       — Вот. Передашь моему будущему племяннику, — говорит она, подмигивая. Альма удивленно смотрит на нее — о детях пока говорить рано, но… Мысль о том, что скоро их с Педро дом наполнится детскими голосами, заставляет ее сердце одновременно замирать и танцевать.       Ее любовь кажется безбрежной, будто океан, бездонной, словно небо, и она совсем не удивляется, когда опытная повитуха заявляет, что у нее будет не один, и не два, а целых три ребенка.       — Ну, будем надеяться, что хоть один мальчонка среди них будет, — весело говорит Урсула. — А то гляди, отдашь внуку.       — Урсула… а это страшно? — вырывается у Альмы. Чем дальше, тем более неуклюжей она себя ощущает, но Педро смотрит на нее влюбленными глазами, твердит, что нет на свете никого прекраснее. Он гладит ей спину, разминает отекающие ноги, приносит фрукты в кровать, когда ей плохо настолько, что она не может даже добраться до столовой. Альма не чувствует себя красивой, и она не понимает, почему это время так воспевают.       — Ну… самое страшное через годик забываешь, — честно отвечает сестра. — Не бойся ты, я слышала, старуха Лючия приняла младенцев на целую страну.       — Ты… побудешь со мной? — жалобно спрашивает Альма, и Урсула со вздохом качает головой.       — Мы скоро уедем.       — Почему? Не бросай меня! — Альма ненавидит себя, но слезы сами начинают литься из глаз, и Урсула, вздохнув, садится рядом и обнимает ее. От сестры пахнет травами, вольным ветром, и сама она — все еще дикая, тоскующая по свободе в этом городе.       — Тише, тише, mi vela, не реви. Я же не завтра уеду.       Альма плохо помнит роды — память милосердно стирает большую часть из того, что происходит в этот день. В комнате с ней только мать, повитуха и Урсула — причем, сестра приходит в дом с черного входа, пряча лицо: «Не хочу запятнать репутацию своих племянников» — смущенно объясняет она позже. Три женщины кружат вокруг нее, и Альме кажется, что это лишь бред. Первый крик ребенка бьет по ушам, и она недоверчиво приоткрывает глаза.       — Девочка! — объявляет сеньора Лючия.       Еще минуты агонии и на свет появляется вторая девочка. Альма уже не может дышать, ее тело горит в огне, его глодают чудовища…       — Не сдавайся, hermanita! — подбадривает ее Урсула, пока мама — ставшая уже абуэлой — воркует над внучками.       Третий ребенок появляется на свет не так громко, а когда Альма на него смотрит, ей кажется, что у него вовсе нет лица. Она вскрикивает, но повитуха ее успокаивает.       — В рубашке родился, везучим будет. Мальчик.       — Ура! Не зря руану вязала! — радуется Урсула и подхватывает ребенка на руки. — Кто тут самый славный? Вот и твоя tía Урсула…       В дверь вламывается Педро, которого все это время безуспешно пытались успокоить отцы — новоиспеченные дедушки, обнимает Альму, целует своих детей… Мир кажется прекрасным и ясным, словно прозрачное стекло. Урсула уезжает через неделю, и Альма хоть и горюет об этом, но как-то отстраненно. Трое детей — это не шутки. Она почти не спит ни днем, ни ночью, и если бы не Педро — то она бы просто упала замертво. К счастью, небеса даровали ей самого лучшего мужа и самых лучших родителей. Через три месяца на город нападают, и весь ее привычный мир рушится, рассыпаясь на осколки.       Она без удивления смотрит на чудесный дом, давший приют всем беженцам из города, она укладывает детей — благо, что они быстро засыпают — на широкую кровать, и ее прошивает мысль, что отныне и впредь ей придется жить без Педро.       Без его голоса.       Без его улыбки и тепла.       Без его нежных объятий и влюбленных глаз.       Она бьется в истерике, скорчившись в кустах за домом, чтобы не разбудить детей и горожан, она воет, словно зверь, потерявший лапу, она царапает себе лицо, захлебывается криком… и замирает.       Возможно, небеса ее наказали за то, что она так тесно общалась с грешницей сестрой. Или за то, что она не так часто бывала в Церкви после рождения тройняшек. А может, потому что она любила Педро слишком сильно, так, как нельзя любить земного человека, ставя эгоистичное желание быть для него самой главной превыше веры… Она поднимается с земли, смотрит вокруг сухими глазами и принимает решение: чтобы ни случилось, чтобы ни произошло, но с этой поры репутация семьи Мадригаль будет безупречной. Они будут жить для других, а не для себя. Только так можно искупить ее грехи, только так можно почтить жертву Педро.       Она оставляет детей на попечении других женщин и трудится на благо их пока еще крошечного поселения. Таскает камни, помогает воздвигать стены, распахивает землю. Молоко у нее пропадает, и это тоже кажется справедливым. Она учит своих детей самоотречению, учит, что счастье окружающих важнее, чем личное. И дары, которые получают дети, только убеждают ее в правильности происходящего. Джульетта, ее золотая девочка и отрада, сразу принимает правила. Она старается, делает первые, неаккуратные шарики пандебоно, готовит свои первые арепы — и сама же себя лечит, обжегшись о плиту. С Хосефой сложнее — живая, активная девочка с ярким темпераментом, которой выпала сила менять погоду. Хосефа очень скоро становится Пеппой — уж очень не подходит это тяжеловесное имя такой хохотушке-проказнице. Ей сложно контролировать себя, и Альма день ото дня твердит ей, что она должна держать себя в руках, быть спокойной и веселой, а если уж и плакать — то в строго определенные дни и часы.       Но с кем действительно тяжело, так это с Бруно. Несмотря на заверения опытных матерей, что мальчики развиваются позже, чем девочки, он первым начинает ходить. Первым начинает говорить. И ей бы преисполниться материнской гордости, как же, единственный сын, плоть от плоти Педро, но вместо своего любимого она видит сестру. У Бруно те же смоляные кудри, те же зеленые глаза — и она безжалостно стрижет его коротко, даже короче, чем иных мальчишек в городе. Он тянется к ней, так же, как и сестры, а она не может перебороть вернувшуюся из ниоткуда неприязнь. Вспоминает, что Урсула именно его держала на руках, и кажется, будто это уже наложило на его душу пятно. И Альма если и приобнимет его — то недолго, если и улыбнется, то быстро. Вот Пеппа и Джульетта ее любимицы. Ее отрада.       Дни бегут друг за другом, и вот ее сын уже не пытается ее обнять, рассказать о чем-то сокровенном, только смотрит отстраненно. Даже без обиды, а словно бы на чужого человека. Бруно вещь в себе, шкатулка с секретом, к которой у нее теперь нет ключа. То, что он говорит, кажется странным, и если поначалу все легко списать на детскую речь, в которой фантазии и воображение перекрывают реальность, то с появлением дара все становится хуже. Альме кажется, что он специально видит только плохое. Она снова видит в этом воздействие Урсулы, и требует, требует, требует от него хороших новостей. И когда он на несколько дней погружается в горячечный бред, ее словно рывком выдергивает из кошмара. О чем она только думала?! Ее сын, ее кровь, умирает у нее на руках! Она молится святой Марии Гваделупской, и сын возвращается к ней… Вот только часть его словно осталась там, за песком. Он выворачивается из ее объятий, почти не улыбается даже… и в один не самый прекрасный день находит руану, что связала Урсула. Когда Альма видит его за завтраком, закутанного в зеленую ткань, на которой невесть откуда взялся узор из песочных часов, у нее темнеет в глазах. Она хочет отобрать ее, чтобы распороть, а еще лучше — сжечь эту тряпку, но Бруно смотрит на мать, изогнув бровь — слишком взрослая гримаса для десятилетнего мальчика.       — Не родился еще тот человек, которому я отдам свою руану, — холодно говорит он. Альма сердито хмыкает, упирая руку в бедро — скажи это кто другой, она бы посмеялась только, но с Бруно все иначе.       — И с чего ты это взял?       — Я это знаю, — он пожимает плечами и отворачивается.       Возможно, из Альмы и впрямь никудышная мать, раз у нее не хватает сил справиться с собственным сыном. Она оставляет все попытки расположить его к себе, и они сосуществуют рядом. Те, кто помнят Педро, наперебой уверяют ее, что мальчик — ну копия отца, надеясь польстить и порадовать ее сердце, но Альма все еще видит в Бруно свою сестру. И дает себе обещание, что не допустит очередного грешника в семье. Больше никогда.       Годы идут, семья Мадригаль становится крепче и больше, и она каждого своего внука учит думать о других… А потом происходит это. Ее младшая внучка, ее сердечко, ее Мирабель не получает дар. И Альма смотрит на растерянную девочку, а в голове слышит предательский шепот страха, что это — начало конца. Она так и не смогла искупить свои грехи… Мысль цепляется за другую — ведь Мирабель так часто крутится рядом с Бруно, тянется к нему, несмотря на его затворничество и холодность… Он виноват, он запятнал ее внучку, и она теперь тоже несет на себе печать Урсулы. И Бруно, будто того мало, сбегает. Исчезает, совсем как его тетка, совсем как Урсула. И Альма легко вспоминает старое правило — не упоминать Бруно. Он мертв, он хуже, чем мертв. Мирабель для нее теперь — того же поля ягода, и не беда, что во внешности у нее нет ничего от Урсулы и Бруно. Видимо, это в душе, в самой сущности. А Мирабель будто не понимает, из кожи вон лезет, чтобы семья ею гордилась, самоотверженно бросается на помощь всем и каждому — вот только все шире трещины. Альма однажды думает про себя: «Да пропади ты пропадом!» — и тут же, испугавшись, отбрасывает эту мысль. Пусть ее, пусть живет. Эта девчонка — ее крест, как и сын, как и сестра. И она пронесет его с достоинством.       А потом, после того, как их дом, их Чудо умирает, Альма понимает, что не Урсула главная грешница в семье. И не Бруно, и не Мирабель. Она сама в своей гордыне уничтожила Чудо своими руками. Она идет по следам Мирабель, надеясь исправить то, что сломала, и видит зеленую руану на девичьих плечах. Видит полные ненависти глаза сына — он смотрит на свою мать, как на врага. Видит следы слез на круглых щеках Мирабель и видит, как она смотрит на своего tío. И как он смотрит на нее.       Но Альма больше не повторит своих ошибок. Она не будет судить сгоряча, и она убеждает себя, что ей все почудилось. И она находит в себе силы попросить прощения.       Бруно не прощает ее, но они сохраняют нейтралитет, мирятся с существованием друг друга — совсем как в его детстве. И только одно раздражает — то, как часто Мирабель надевает его руану. А Бруно и не против. Он слишком многое позволяет своей племяннице, даже зовет ее не по имени, как Исабеллу, Луизу или Долорес, а дает ей прозвище. Альма старается убедить себя, что это ничего не значит.       Прозрение наступает нескоро. Виновата сеньора Гузман. Они вдвоем сидят на веранде, наслаждаясь кофе, ведут неспешную беседу…       — Я надеюсь, вы меня простите, Альма, но раз уж мы с вами теперь родственники, я признаюсь: я помню вашего Брунито еще крохой, — сеньора Гузман вздыхает. — И я была уверена, что этот мальчик никогда не улыбается и не смеется. А вот гляньте-ка.       Альма следит за движением ее руки и видит Бруно и Мирабель. Видит, как он поправляет ее очки, а на губах у сына нежная улыбка…. И вот тогда внутри что-то лопается с громким треском. Она дожидается ухода сеньоры Гузман, поднимается к себе и заставляет вспомнить Педро. Воспоминания причиняют боль, жалят ее, словно скорпионы, но она выуживает их из той темной комнаты, в которую спрятала давным-давно.       Она вспоминает его взгляды, улыбки и голос, обращенные к ней. Она вспоминает его робкие прикосновения. Вспоминает все и сразу, и слезы текут у нее из глаз… и высыхают, едва она соотносит воспоминания с увиденными вещами — и впервые видит в своем сыне не образ Урсулы, а Педро. Влюбленного, любящего Педро.       Она вспоминает, как Бруно смотрит на Мирабель, как меняется его выражение лица и голос. Как Мирабель обращается к нему, как они легко, с полуслова — а иногда и вовсе без слов — понимают друг друга. Она вспоминает, как ее сын уклоняется от прикосновений… и как спокойно он позволяет Мирабель себя обнимать, как он сам чуть ли не тянется к ее рукам. И видит в Мирабель саму себя — видит знакомые жесты и улыбки, слышит знакомые интонации в голосе.       Она вспоминает недавний праздник, когда у внучки на руке появился очень странный браслет, и погружается еще глубже в воспоминания. Урсула. Ее странный амулет на шее. «Мы женаты. Только по своим обычаям»       Она сидит в темноте, глядя в стену широко распахнутыми глазами. Этого не может быть. Этого просто не может быть! Альме кажется, что она слышит издевательский хохот сестры и она беззвучно рыдает.       Семья Мадригаль разрушена. Грех укоренился в самом их сердце. Но она сделает все, чтобы исправить это. Гнилые фрукты выбрасывают, сорняки выпалывают, а грешников… изгоняют.       Она призывает себя не торопиться. Они ужинают, и Альма следит за сыном и Мирабель. Видит, как Бруно резко отшатывается от материнской руки. Видит, как сердито вскидывается Мирабель — но стоит ей поймать взгляд Бруно, как она тут же успокаивается. И Альма не может отвести глаз от браслета на руке своей внучки.       Бывшей внучки.