Джульетта была

      У Джульетты никогда не было детства.       Когда ей стукнуло два от рождения, девочка случайно увидела дверь в мамину комнату приоткрытой. Мама бы никогда так не сделала днём хотя бы и потому, что обычно к их Касите слишком часто приходили жители деревни с какими-либо просьбами, и женщине приходилось помогать.       Мама была главой Энканто, и девочка мамой гордилась.       А сейчас на улице затемно, Пеппа с Бруно сладко спали, и мама почему-то оставила дверь в комнату приоткрытой. Джульетта прислушалась к доносившемуся бормотанию и подошла ближе, заглядывая внутрь.       Мама спала отчего-то беспокойно, постоянно всхлипывая, кого-то жалобно зовя. Девочка с трудом, с помощью Каситы, забралась на высокую кровать и разобрала имя погибшего папы.       Рассказы о папе Джульетта любила, они с братом и сестрой каждый вечер слушали их вместо сказок. Мама словно брала их троих с собой в прошлое, мечтательно закрывая глаза; её лицо всегда озаряла такая яркая, но редкая улыбка, разглаживая постоянную складку тревожности на лбу.        — Педро… Не трогайте его, не убивайте! — шептала мама, слёзы текли по её щекам, и Джульетта растерянно села рядом.       В рассказах папа просто исчезал без боли, без слёз, а на том месте за волшебной свечой появлялась и их Касита, приветствующе махая ставней. Только улыбка и смех сопровождали сказки о тех недавних событиях, но сейчас мама плакала и молила папу не умирать, просила кого-то его не убивать, и ужас на её лице пугал и девочку.       Она не знала, что такое «убивать», не знала значение смерти, никто в Энканто о таком не говорил, но эти два слова уже заставляли кровь стынуть в жилах.        — Помогите! — чуть приподнявшись на локтях мама испустила истошный крик, и Касита спешно закрыла дверь. Напуганная Джульетта всем телом прижалась к притихшей женщине, не зная, как ещё могла бы помочь ей.       Девочка так и не смогла оставить плакавшую, никак не просыпавшуюся маму одну и за ночь не сомкнула глаз, сбежав из комнаты только с первыми лучами солнца, когда Касита старательно показывала, что нужно уходить.       Весь день мама вела себя как обычно, была собранной, спокойной и готовой всем помочь, ничто не выдавало в ней ту беспокойную ночь, но Джульетта не осмелилась спрашивать, что такое «убивать» и «смерть». Видеть сильную мамочку такой страшно, так получалось — она не всесильна.       Девочка не хотела об этом думать, ведь мама могла защитить её, Бруно и Пеппу даже от самых страшных монстров, ведь так? А папа? Папа был сильным?       Жители Энканто говорили, что да, и тоже рассказывали, каким он был смелым и отважным. Так что же такое «убивать» и «смерть», и могла ли мама защитить от этого?        — Смерть — это когда родной тебе человек падает и никогда больше не встанет, никогда не откроет глаза, не улыбнётся, — мрачно сказал десятилетний Дионис, с особой злостью срубая ветки сухого дерева на краю леса. — когда ты его теряешь навсегда.       Джульетта испуганно отступила назад.        — Почему навсегда? Если падает, его же можно поднять.        — Нет, потому что он мёртв. Потому что сердце не бьётся, и перед тобой остаётся только тело, труп, оболочка дорогого тебе человека, — Дионис сильнее сжал пальцы на рукоятке топора, и девочка нервно сглотнула.       Слово «смерть» и правда страшное. Если бы мама… Джульетта в ужасе покачала головой. Нет! Даже и думать об этом не стоит.        — А убийство — это когда один человек доводит до смерти другого. Моего младшего брата убили у меня на глазах, — мальчик резко обернулся к слушательнице, отчего та отпрянула. — замахнулись мачете, — взгляд девочки скользнул по острому лезвию топора. — и перерезали горло.       В глазах Диониса отчаяние смешалось с безумием, топор опасно отлетел назад, разбрасывая отрубленные минутами ранее ветки. Джульетта в ужасе застыла на месте, не в силах пошевелиться, ни даже заплакать, слушая, как тот рассказывал дальше, а в голове сама по себе всплывала картинка лежавшего на полу мальчика с неестественно откинутой головой, весь в крови и с пустым взглядом. Маленькое сердце девочки билось быстро-быстро, словно пыталось вырваться из груди. Такого ведь не существовало же!       Жители Энканто — люди — такие дружелюбные, готовые друг другу помочь, не могли они друг другу причинять смерть! А Дионис продолжал, и пальцы холодели, в отчаянии цепляясь за уже измятый подол голубой юбки.        — Мы бежали, а они убили наших соседей, сожгли наш город, гнались за нами на конях, пока их не остановил твой отец.       Он не исчез, как говорила мама, и появление свечи не сопровождали улыбки и смех, но горе, плач и смерть стали родителями волшебства. Убийство папы от острой мачете. Убийство младшего брата Диониса, убийство жителей города, из которого бежал нынешний Энканто.        — Я не хочу, чтобы здесь было больно!       Джульетта плакала всю ночь, искренне и отчаянно желая помочь маме и чтобы в их Энканто никогда не появились такие страшные слова, как смерть и убийство.       И никто не заметил её настроения, ведь кто будет обращать внимание на повторявшую за матерью дочь.       Джульетта никогда не была проблемным ребёнком.       Уже в три она вовремя будила младших брата с сестрой, одевала их и бежала на кухню помогать маме с завтраком, стараясь всегда улыбаться, чтобы поднять ей настроение после кошмаров. Девочка не проходила мимо двери её комнаты каждую ночь и надеялась, что прошлое перестало так часто являть себя, и женщину больше не мучили такие страшные слова, как «смерть» и «убийство». Истошный крик «помогите!» до сих пор звенел в ушах.       Мама приятно удивлялась, но ничего не спрашивала, улыбаясь в ответ и охотно показывая дочери, что и как делать.       После завтрака мама шла в город, а Джульетта оставалась за старшую, следя за младшими и по мере сил прибираясь в Касите. Буйный ветер любил приносить в зал сухие листочки, и дом виновато поднимал порог входной двери, не в силах что-то изменить.       Девочка вздыхала и серьёзно шла к метёлке. Мама защищала их всех, всё Энканто, была опорой городу, а она поможет маме. Ведь если все дела скинуть на неё, её сил могло бы не хватить.       Бруно и Пеппа уборку не жаловали и с удовольствием проносились мимо, босыми ногами разнося труху листьев по всему дому, несмотря на усилия Каситы вовремя подсунуть коврик им под ноги или заставить их обойти мусор. Те весело смеялись и старались перепрыгивать встававшие на ребро плитки.       Неуклюжий младший брат же только падал, разбивая коленки, и сидел на полу, молча наблюдая за начинавшей громко плакать Пеппой, таким образом привлекавшей внимание к проблеме. Джульетта откладывала уборку и привычно бежала к аптечке за спиртом и ваткой.       В итоге перед мамой все трое представали среди разбросанных листьев, потрёпанные, Бруно с расцарапанными коленками, а Пеппа с только-только высохшими слезами, и все усилия старшей сестры держать порядок и помогать оставались незаметными. Девочка смирялась.       Джульетта всегда была скрытной.       Когда на втором этаже неожиданно появились светившиеся двери, а Касита с нетерпением подталкивала троих отпрысков Мадригаль к ним, мамы дома не было. Пеппа и Бруно наперегонки подбежали к чуду, громко восхищаясь.       Джульетта серьёзно обошла все три двери, заметив, что на каждой ручке была первая буква их имени. Она бы не хотела прикасаться к ним, но Касита уже расставила младших правильно, нетерпеливо поднимая под ними плитку и подгоняя вперёд. Пеппа долго не ждала, на распашку открыв дверь.        — Смотрите! Ого! — Джульетта и Бруно заглянули внутрь.       Перед ними предстала комната невероятных размеров, пол устлан облаками, а на ярко-голубом небе сияла радуга. Точно такая же висела над рыжей головой девочки. Она радостно обернулась к застывшим у входа старшим брату и сестре и похлопала в ладоши, подпрыгивая на месте.        — Я управляю погодой!        — Откуда ты знаешь? — поинтересовался Бруно, уже подойдя ближе и рукой пытаясь схватить радугу над младшей. Ладонь проходила сквозь яркие цвета, и тот рассмеялся.        — В дождливые дни тут тоже дождь? — спросила Джульетта, осторожно ступая на пол. Несмотря на казавшуюся воздушность, тот не проседал и не пружинил, ноги в нём не тонули совсем. — Тут, наверное, нельзя спать в такую погоду.        — Ничего! Всегда можно спать у меня! — крикнул брат и побежал к выходу, чуть не сбивая старшую сестру. — Пошлите и мою посмотрим, — Пеппу звать не надо было, она едва не влетела в комнату Бруно первее всех, так спеша полюбоваться на новое место.       Джульетта тоже заглянула внутрь и нахмурилась. Это словно вход в пещеру, да ещё и в арке в форме песочных часов безостановочно сыпался… песок.        — А я предсказатель! — обрадовался Бруно и с разбегу прыгнул в водопад песка, утягивая за собой визжавшую Пеппу, оба слишком быстро скрылись из виду, и Джульетта испуганно сиганула за ними, стараясь не терять из виду.       Что было достаточно сложным, учитывая лезший в глаза, нос и рот песок. Сколько ж его по выходу из комнаты брата разлетится по полу дома. Мама наверняка будет ругаться.       В ушах зазвенел отчаянный мамин крик о помощи, и сердце девочки на мгновение застыло, в следующую секунду забившись быстрее. Страшные слова снова всплыли в памяти, заставляя мурашки бежать по коже.        — Пеппа! Бруно! — оглядев представшую перед ними каменную чашу песков и не увидев ничего угрожавшего жизни, медленно успокаиваясь, воскликнула Джульетта. Никаких царапин, порезов на руках брата и сестры не наблюдалось, и та облегчённо выдохнула. — Зачем так резко прыгать в никуда? А если бы тут было опасно?       Бруно поспешно отмахнулся.        — Я чувствую свою комнату.        — И я! — мгновенно отозвалась Пеппа.        — А ещё мне для больших и точных видений нужно делать специальный ритуал, — похвастался брат. — и я знаю как.        — Пошли, твою посмотрим, — Пеппа ухватила Джульетту за руку, ярко улыбаясь, а Бруно согласно кивнул на выступившую из гор песка лестницу наверх, к выходу.       Та неопределённо кивнула головой. Комнаты младших брата и сестры ей доверия не внушали и выглядели сильно большими. Изменился ли их дом изнутри? А если кто-то поранится в комнате, как смогут быстро выбежать? Особенно Бруно, его спальня была ужасной, на взгляд Джульетты. Вокруг скалы и горы вездесущего песка, да даже на входе непрекращающийся водопад из него!       Теперь хорошо вымыть голову всех троих будет точно нелегко, девочка прекрасно чувствовала мелкие песчинки в волосах, что ещё и сыпались на пол при каждом резком движении. Отвратительно. Что же, в таком случае, ждало её? Джунгли? Бескрайний океан?       Худшие опасения Джульетты не оправдались, и перед детьми предстала обычная милая кухонька в голубых тонах. В голове сама собой появилась мысль: она могла лечить сготовленной самолично едой. И за это была плата. Минута жизни взамен на вылеченного человека.       Разочарованный вздох Пеппы и оценивавший взгляд притихшего Бруно пролетели мимо сознания новоиспечённой целительницы.       Минута её жизни в обмен на здоровье остальных.       Джульетте только пять и даже до возраста мамы, кажется, целая вечность, но минута за каждого. Сможет ли она использовать этот… дар? Сможет ли решиться помогать остальным? Мама всё делала для Энканто, для его жителей, целыми днями решая чужие проблемы, являясь опорой всем, носителем свечи, их защиты. Плата за это было почти полное безучастие в жизни детей.       Платой за дар Пеппы, судя по уже появившейся над ней серой тучке, необходимость сдерживать эмоции.       Свечу дали им горе и страшные слова, а свеча их возвращала им? Смерть папы могла принести счастье? Мама плакала по ночам из-за убийства папы, молила пощадить его и снова видела его смерть. Значит, и свеча не могла принести счастье?       Девочка попробует помогать, но о цене никому не скажет. Особенно маме.       Джульетта всегда была послушной.       Мама радовалась применяющим дары на благо Энканто детям, хоть и относилась к ним с опаской. Семилетняя Джульетта замечала вторую тревожную складку на лбу, каждый раз как Пеппа старательно поливала свою грядку, когда они с Бруно поспорили, смогла бы она так вырастить любимую ими клубнику быстрее. Каждый раз, когда следила за тем, чтобы в ритуале с сыном ничего не случилось. Каждый раз, когда старшая дочь помогала ей в готовке. Словно бы спрашивая, есть ли подвох.       Джульетта не отводила взгляд и тепло улыбалась. Если маме становилось лучше от её бутербродов, она готова отдать пару минут далёкой старости. Если так появлялась возможность действительно ей помочь, оставляя коленки Бруно целыми после падений и, в следствии, дом убранным, это стоило того.       Хоть соседские дети быстро прознали о дарах, а от них родители и все остальные, мама пока запрещала деревне использовать их. Юные Мадригаль были ещё слишком юными, чтобы пропадать в деревне или полях целыми днями.       Но один раз напуганная мама вернулась домой раньше с просьбой хоть что-то сготовить. Джульетта заглянула за спину матери, застывая от ужаса: на порог семья Рейес усадила скривившегося от боли среднего сына. Правой рукой он сжимал глубокий и уродливый порез, алая кровь струилась меж его пальцев, орошая волновавшуюся плитку дома.       В памяти всплыли страшные слова, перед глазами снова появилась картинка лежавшего с перерезанным горлом в крови младшего брата Диониса и падавшего навзничь папу; руки заледенели, сердце испуганно замедлилось. Мама не могла избежать страха в Энканто, мама не всесильная. Она, как и папа, не могла защитить всех, и оставалась только подаренная его смертью свеча.       Чуть поодаль стояли, словно стараясь вжаться в стену Бруно и усердно гладившая косу в попытке успокоиться Пеппа. Они не знали страшных слов, не знали их значения. Что будет, если узнают? Что будет, если Джульетта не спасёт Рейеса? Отвернутся от неё?        — Милая, помоги.       Отчаянный мамин шёпот в воображении сменился истошным криком, и девочка вздрогнула. Она не подведёт маму, не даст узнать значение «смерть» и «убийство» младшим брату и сестре. Она сможет помочь, ведь сейчас она могла противостоять тем страшным словам, и спустя минут двадцать с быстро разгоравшимся в груди счастьем наблюдала за затягивавшейся за секунды раной, за появлявшимся румянцем на щеках, а в краю глаза снова ожил счётчик. Минус минута.       Но отвращённая смерть стоила того.       Джульетта не заметила, как одна минута сменилась часами. Стоило помочь одному, как перед ней выстроилась очередь срочных больных, и кровь, раны, переломы и порезы перестали её пугать.       Однако мама просила помощи, а дочь не стала отказывать. Ей всё ещё не стоило знать о цене.       Джульетта всегда была заботливой.       Довольно быстро готовить на семью завтраки, обеды и ужины стало её обязанностью, а ранние подъёмы с первыми лучами солнца — привычкой. Младшие брат и сестра вскоре перешли в её ответственность, а домашние дела в неотъемлемую часть времяпрепровождения.       Конечно, со временем Пеппа и Бруно начали помогать по уборке, но далеко не сразу и совсем без удовольствия.       Мама видела, что Джульетта со всем справлялась, и почти полностью утонула в делах города. Рано начавшая читать старшая дочь обучила этому навыку младших, именно она научила Пеппу заплетаться. Под её руководством брат и сестра стали худо-бедно готовить, штопать одежду и шить.       В школе тройняшки Мадригаль быстро стали изгоями. Это взрослые радовались объявившимся у них целительнице, предсказателю и атмокинетику, а дети завидовали, смотрели открыто насмешливо и порой нападали. Боевая Пеппа первой кидалась в драку, защищать брата, молниями жаля в задиристые носы не менее болезненно, чем кулаками. Джульетта никогда не рассказывала, как после таких потасовок её зажимали в коридорах, отбирая обед, оставляя уродливые синяки на запястьях. В школу девочка носила водолазки с длинными рукавами.        — Почему ты не ешь? — спрашивала иногда взлохмаченная Пеппа, наблюдая за затягивавшимися царапинами, а тихий Бруно молча протягивал старшей кусочек от своего ланча.       Джульетта мягко улыбалась, зная, что если она примет их помощь, они останутся голодными до дома. Она не могла такое позволить и лишь качала головой в ответ.        — Я уже наелась, спасибо.       Девочка восхищалась боевой сестрой, тем, как она бесстрашно бросалась на задиристых хулиганов старше неё и до последнего загораживала вжимавшего голову в плечи брата. Джульетта так не могла, и по приходу домой каждый раз сама штопала порванную одежду Пеппы, чувствуя вину за собственную беспомощность. За то, что никогда не успевала вовремя, задерживаясь в классах, подбирая ручки, которые младшая обязательно забывала, затирая оскорбительные слова на парте брата, лишь бы на него потом не ругался учитель.       Джульетта никогда не лечила себя, оставляя лишние минуты для других, и ярко улыбалась, не допуская чьих-либо сомнений в том, как легка и беззаботна её жизнь.       По приходу со школы она неизменно становилась у плиты, замешивая тесто для экстренных случаев в городе и нарезая овощи для супа для семьи — еда была строго разделена, и когда блюда не требовали её неотрывного контроля, корпела над домашними заданиями. Девочка должна была понять тему первой и объяснить её младшим, ведь на уроках Бруно редко слушал учителя, периодически вздрагивая и подпрыгивая на месте от щипков, толчков и ударов одноклассников, а Пеппа обращала внимание только на это, и активно наглаживала косу, яростно сверкая глазами в сторону хулиганов, обещая скорую расправу. Пожилой señor Васкес предпочитал в такие разборки не лезть.       Ближе к ужину на кухне за столом, раскладываясь книгами, усаживались Пеппа и Бруно. Джульетта уже доставала последние партии выпечки из духовки, предельно понятно рассказывая обоим тему пройденного урока, помогая делать домашние задания.       Младшая сестра нетерпеливо покачивала ногами, быстро-быстро записывая в колонки ответов первое пришедшее в голову, вслушиваясь в размеренный голос старшей, и спешила в комнату заниматься своими делами или на какую-нибудь встречу, полить поле или чей-то огород.       Бруно же внимательно слушал объяснения, досиживая до конца, и старательно записывал правильные ответы, от усердия высунув кончик языка. Стоя рядом, проверяя написанное, Джульетта обязательно за его воротником замечала расцветавшие синим гематомы и, на всякий случай одёргивая рукава водолазки ниже, по самые пальцы — никто же не заметил? — буквально запихивала только-только остывшую сырную арепу — его любимую! — в рот.       Брат зачем-то рассказывал одноклассникам о мрачных видениях, а те, считая несчастливые предсказания за месть им, только сильнее обозлялись на него, доставая в любое время. Получался замкнутый круг, выхода из которого не видно.        — Я не могу молчать, понимаешь? — тихо объяснял Бруно, теребя края руаны. — Я вижу их и мне надо предупредить о грядущем. Они появляются передо мной, и я не могу смолчать, — он понуро опускал голову, завешивая лицо волосами.       Джульетта грустно вздыхала и осторожно обнимала его за плечи. Брат был слишком тонким и бледным, сколько бы она его не кормила, сколько бы ни старалась, её еда не лечила настроение; и это удручало.       Девочке никогда не удавалось спать всю ночь. Где-то в начале, как мама засыпала, воздух начинал пахнуть сыростью, и та бежала в комнату к Пеппе, где разбушевался настоящий шторм и лило как из ведра. Джульетта с трудом, борясь с сильными порывами ледяного ветра, добиралась до метавшейся по кровати беспокойно спавшей сестры и мягко будила её, крепко прижимая к себе и гладя по растрёпанным рыжим волосам, пока горькие всхлипы не стихали совсем.        — Я боюсь не успеть, — каждый раз вздыхала укутанная в тёплый плед Пеппа, грея ледяные руки о чашку с горячим чаем. — Они же бьют Бруно, как только он выйдет. Я не прибегаю к началу, но боюсь, что однажды увижу кровь. Или слишком сильно опоздаю и, — голос сестры резко оборвался, она не стала заканчивать предложение, отпуская чашку, сильнее закапываясь в плед, словно прячась в нём от плохих мыслей.       Она не знала страшных слов, но вполне догадывалась о них. Джульетта не могла защитить младших, как бы сильно не желала этого всей душой, как не могла мама, как не мог и папа.        — Что, если я однажды не успею к нему? — всхлипывала Пеппа, утыкаясь лицом в плечо старшей сестре, и та нежно гладила её по распущенным кудрям.        — Такого никогда не случится, ты — самая лучшая…        — Я хотела бы такую же лёгкую жизнь, как у тебя, — сонным голосом бросила Пеппа, и Джульетта замерла. — беззаботную.       Лёгкую, беззаботную жизнь. Была ли у старшей дочери Мадригаль такая? Джульетту не избивали одноклассники, она не влетала в драки, не вела город к процветанию. Она не делала ничего такого, чем можно было бы восхищаться, из-за чего её жалеть. Наоборот, девочка старалась недостаточно.       Не защищала брата сама, не вставала стеной перед ним и Пеппой, как старшая. Не смогла убедить учеников старших классов к ним не приставать и только обзавелась болью в боку от ушиба и новыми синяками, когда упала на камни. Учителя не слушали её, не спешили помогать, говоря: он же мальчик, должен сам за себя постоять.       И даже дома, в помощи маме Джульетта невозможно лажала. Всегда находились принесённые ветром листочки на подметённом полу, постоянно не хватало нужного количества еды, всё равно мама замечала заштопанные платья Пеппы и виноватый вид Бруно, и девочке снова и снова доставался тяжёлый, полный разочарования взгляд.       Джульетта не хотела, чтобы кому-то в Энканто было больно, но брат и сестра продолжали терпеть удары и страдать от ночных кошмаров; старалась быть опорой для матери, но оставалась лишь разочарованием.       Она была бесполезна везде.       И Джульетта начинала заново. Бежала по коридорам, заслышав смешки хулиганов и воинственные крики сестры, голодала в школе ради того, чтобы залечить раны Пеппы и Бруно, уже не обращая внимания на счётчик минут, следила за домом усерднее, готовила больше, лучше усваивала уроки, спала меньше, улыбалась, улыбалась, улыбалась…       И всё равно оставалась бесполезной.       Осторожно уложив сестру в постель, Джульетта ложилась на самом краю, не способная закрыть глаза. Мысли одолевали её, строя раз за разом рушившиеся планы, как быть полезной, как всем в кои-то веки помочь.       К середине ночи, когда глаза наконец слипались, в комнату тихо, еле слышно стучались. Бруно. Его бледное лицо казалось ещё более осунувшимся, и сердце Джульетты болезненно ёкало. Как ему помочь? И она делала единственное, что могла: поила чаем, обнимала и слушала.        — Я бы хотел иметь твой дар, — обречённо шептал брат, засыпая, и девочка, уже не вздрагивая, сидела на полу у кровати, гладя его по волосам. — Он такой светлый и совершенно беспроблемный.       Джульетта горько улыбалась, но молчала. Когда Бруно засыпал, она вытаскивала из шкафа потрёпанный матрас и ложилась рядом. Скоро встанет солнце, а девочка вместе с ним.       И правду о её бесполезной жизни и таком же даре никому знать не обязательно.       Джульетта всегда была жертвенной.       К её пятнадцатилетию страшных слов — да что там! — смерть стала почти обыденностью. Постоянные клиенты целительницы, сильно пострадавшие во время перебега, начали быстро сдавать в здоровье. Им было всего около шестидесяти-пятидесяти, но их лицо бледнело с каждой встречей, блеск в глазах потухал, а руки тряслись всё заметнее, и девушка с трудом скрывала отчаяние за дружелюбной улыбкой.       Да, она давно поняла: от смерти никто не защитит, но одно дело — понимать и видеть близкие к этому ситуации, совсем другое — наблюдать её, медленную, но неуклонную.        — Cariño, — говорила señora Велосио. — ты мне дала целых восемь последних лет здоровой и спокойной жизни. Не будь тебя, я бы не дожила до внуков.        — Querida, солнце, ты не всесильна, а мы не долговечны. Ты и так дала мне столько здоровых месяцев, сколько в прошлой жизни мне бы не дали, — ласково брал её за руки señor Круз и улыбался. — не расстраивайся.        — Ты — наше чудо, спасибо тебе за сына. Nuestro milagro.       Ни один из них не казался напуганным или отчаявшимся, но горевали их родственники так, словно уже их похоронили. Обивали мостовую у ног девушки, смущая её и не обращая внимания на попытки их поднять, запасались лечебными пирожками, будто готовились к голоду и не желали никого слушать.        — Я ожидал короткую жизнь, знаешь, — делился мыслями самый старший из Энканто. — на соседние деревеньки часто совершали набеги, сжигали их, убивали жителей, а выжившие прятались у нас. Место нашего города было великолепным, — señor Гил прикрывал глаза, смотря вдаль, на горы, и его голос наполнялся светлой тоской и нежностью. — плодородная почва, рядом небольшая речка, дружелюбные люди… Ох, какие у нас праздники были! Но ситуация в стране накалялась, убийства случались всё чаще, и наркоторговцы добрались и до нас, — голос мужчины зазвенел от злости. — Дай им волю, всю Колумбию бы под грядки наркоты перекопали, malditos!       Тот затихал, медленно покачиваясь в кресле-качалке, словно вспоминая. На его лицо волной нахлынула тревога, на минуты пропадая и появляясь вновь, лоб морщился, а ладони белели, будто сжимая что-то. Срочно вызванная к нему из-за опасения нового удушья Джульетта не перебивала, терпеливо ожидая продолжения. И наконец он оживал, широко распахивая глаза и приподнимаясь в кресле.        — Я был готов умирать, у меня был нож, но моя милая Дами вцепилась в мою руку, никак не отпуская, умоляя бежать, и твой отец опередил меня. Несмотря на горы, я всё равно ждал набега наркоторговцев, но вот уже пятнадцать лет… Спасибо Педро. Если бы я встал рядом, может и…       Señor Гил прервал себя, не желая продолжать мысль, подхватил дрожащими пальцами мешок со столика рядом и протянул Джульетте.        — Девочка, отдай это нуждающимся, — внутри оказались сохранённые арепы, эмпанадас и буньюэлос. Он никогда их не принимал, лишь прятал? — А я своё уже прожил и даже больше, чем надеялся. Не надо меня вытягивать.       Но родственники умирающих были упорнее, и счётчик на периферии стабильно отсчитывал минуты, продлевая чужую агонию за счёт жизни Джульетты.       Минута, минус две.       Девушка удивлённо остановилась, смотря на пожилую Родригес, только принявшую буньюэлос. Минус две минуты сразу? Ещё вчера была одна. Означало ли это, что женщина слишком больна? Та, заметив замешательство целительницы, медленно повернула голову, и в её взгляде была лишь просьба. Просьба о смерти.       Для Джульетты смерть была ужасом, олицетворением убийства, перерезанным горлом и густой кровью, в которой можно захлебнуться. Пожилые же жители Энканто хотели умереть, говорили об этом с искренней улыбкой и отказывались есть лечебную еду. Не сходилось.       Юную Мадригаль часто дёргали на дом, в панике не зная, как ещё остановить приступ удушья, судорог, и с каждым днём потеря минут жизни росла. На следующий день три, потом четыре, далее сразу пять, словно бы смерть говорила не вмешиваться, всё равно не поможешь.       Время пришло.       Страх не давал послушать. Собственный, родственников умирающих, жителей. Все смотрели с таким ожиданием, словно Джульетта могла решить всё, а если не могла — смерть и ей самой. Вот только и без них всех жить девушке оставалось всё меньше, усталость от увеличивавшегося времени готовки, полубессоных ночей и постоянно прибавлявшихся обязанностей брала своё.       Она чувствовала, те минуты забирали у неё здоровье, и у энергии появились быстро заканчивавшиеся границы. Чаще кружилась голова, заметнее тряслись руки, сильнее темнело в глазах и больше качалась земля под ногами. Время для неё бежало слишком быстро. Джульетта не выдерживала.       И когда её в следующий раз вызвали к Гил, потеря десяти минут разом не получилась, тот перехватил слишком тонкую руку девушки и печально покачал головой.        — Дай мне умереть, девочка, — Джульетта не смогла воспротивиться его просьбе, впервые наблюдая за смертью. Той самой смертью.       Девушка с трудом дошла до собственной комнаты к вечеру. Плач и горе семьи Гил доносились словно сквозь толщу воды, провожавшие её поражённые взгляды проскальзывали мимо, в ушах звенело слишком громко, и Джульетта моргнула.        — Тебе тоже надо отдыхать, manita, — а открыла глаза уже на кровати, головой лёжа на коленях гладившей её по волосам Пеппы. — хоть ты и старшая.       Сидевший рядом Бруно перестал хмуриться и подбадривающе улыбнулся, беря старшую сестру за руку.        — Ты спала совсем недолго, спи ещё. Сегодня был сложный день.       Джульетта послушно закрыла глаза, предаваясь дрёме, сквозь которую всё ещё чувствовались тёплое присутствие брата и сестры, нежное поглаживание по голове и прохладная ладонь на её руке. Ей не было страшно, не было больно. Она в кои-то веки была спокойна.       Смерть не однозначно ужасна или страшна, она могла быть разной. Даже желанной. И дав пожилому Гил умереть, девушка всё ещё следовала желанию сделать так, чтобы в Энканто не было боли. Мученической боли.       Вот только мама её мысли не приняла.        — Ты позволила ему умереть! Ты обрекла семью Гил на страдания! Что теперь будут думать о тебе, о нас? — кричала мама, в её глазах было только разочарование. — Нам дали дар, мы обязаны ему соответствовать, ты обязана помогать людям!       Джульетта не стала рассказывать о том, сколько людей просили её дать им умереть и сколько раз она эгоистично, не желая выходить из зоны комфорта, причиняла боль другим. Продлевая чужую агонию за счёт своей жизни, почём зря.       Мама не хотела слушать, ничего не слышала, и дочь больше даже не пыталась объяснить.        — Я не всесильна. Никто из нас не всесилен, я делаю то, что могу.       Девушка схватила сумку с едой и вышла из дома. На душе гадко. Ей самой хотелось умереть, хотелось прокричать маме в лицо, что она умирает. С каждым вылеченным человеком умирает. Что её жизнь каждый час укорачивалась, у неё уже забрали шесть с лишним лет!       Что бы ответила мама? Продолжали бы её глаза светиться разочарованием, так больно раздиравшим душу? Заставляла бы печь больше, не важно, сколько часов та стояла у плиты? Важна ли Джульетта маме?       Девушка оглянулась на прошлые годы и покачала головой, не позволяя себе мрачнеть. Она должна улыбаться, у неё всё хорошо, независимо от того, что абсолютно бесполезна и всегда такой была.       Конечно, Бруно уже мог вовремя сбежать от компании задир, и Пеппе не надо нестись его спасать, бросая нравившегося ей парня одного, но Джульетта ведь никогда не могла никого защитить. Её никогда не хватало, и она смирилась.       Бесполезная, да, мама, бесполезная, но эгоистично заставлять жить, мучиться в агонии девушка не станет. В конце концов, хоть кому-то она старалась помочь.       Теперь Джульетта чувствовала, когда стоило остановиться, и смерть благодарно улыбалась за спиной, а умиравшие счастливо слабо сжимали пальцы юной Мадригаль.       Девушка сидела у изголовья каждого больного жителя, держала за руку и рассказывала забавные, собственного авторства истории или слушала то, чем с ней хотели поделиться. Радовалась каждой улыбке и с трепетом провожала в новый, лучший мир навсегда закрывавших глаза.        — Ты! — кричали на неё на улице. — Не спасла моего отца!        — Зачем ты вообще нужна?        — Ты специально их убиваешь! Не спасаешь никого!        — Что ты можешь, кроме как заживлять глупые царапины?        — Да грош тебе цена!       Джульетта проходила мимо с прямой спиной и дружелюбной улыбкой на лице. В конце концов, её не впервые зажимали в тёмных коридорах, да и не так сложно прятать расцветавшие разными оттенками синяки на руках под длинными рукавами водолазок. На себя она жизнь по-прежнему не тратила.       Хорошо, что Пеппа так увлеклась добродушным Феликсом и ничего не замечала, а Бруно засел за учёбу, ни на что больше не обращая внимания. Девушка не хотела бы обострять конфликт между ними и жителями Энканто, последние и так не жаловали провидца по совершенно глупым причинам.       У брата были способности по математике и если он по предложению старшей сестры выучится, например, на строителя, Энканто вынужден будет относиться к нему позитивно. Весь негатив Джульетта могла взять и на себя.       В конце концов, люди её не тронут — вынуждены бежать к ней залечивать те самые царапины, вправлять переломы, но теперь никто не звал её домой.       Джульетта стала незаметной.       За даром в ней не видели человека, словно на площади у стола с едой стояла обычная картонка. Девушку намеренно игнорировали, избегая брать что-либо из её рук.        — Сама виновата, — холодно бросила мама, однажды пройдя по площади.       Джульетта только улыбнулась, ведь ей же не больно, у неё безоблачная жизнь, вот только ладони сами сжимались в кулаки, коротко стриженными ноготками впиваясь в кожу, а на глаза сами собой наворачивались слёзы.       Почему? Почему её всё ещё волновало отношение матери к ней? Отчего так горько от жестоких слов жителей? Почему душа болела сильнее синяков на руках, когда её в очередной раз ловили на улицах, толкали в камни, специально задевали плечами в толпе, едва не снося с ног?       Джульетта же знала, давно поняла, что бесполезна, что никто за неё не вступится, никогда даже не услышит. Почему тогда так ныло сердце?!       Она никогда никому не желала зла, пыталась помочь изо всех сил, старалась изгнать из Энканто боль, отвращала смерть от других, оборачивая на себя, так почему её не могли понять?       Второе поколение жителей отчаянно боялось умереть, живя так, словно в этом ограждённом горами от остального мира месте никто никогда не скончается. Будто бы болезни не имели власти, а время было лишь пережитком далёкого прошлого, сказкой, которую дети рассказывали друг другу в качестве страшилки. Это ложь!       Джульетта никогда не становилась панацеей, она не была той волшебной сывороткой от всего, но кто хотел слышать то, что болезненным пинком вырывало из выстроенного в воображении безоблачного мира? И мама верила в радужное будущее больше всех, не замечая, как эта слепая вера вредила её троим детям, как ведомое ею Энканто гнобило их.       Девушка не плакала, только горькие слёзы порой стекали по разгорячённым щекам, падая в тесто. Солёные капли терялись среди прозрачной воды на голубоватой столешнице, не давая порой заходившим на кухню Пеппе или Бруно что-либо узнать.       Младшая сестра часто заходила поделиться о парне, которого старалась скрывать от мамы. Во время рассказов она светилась, глаза мягко сияли, а над головой ярко сверкала радуга, и Джульетта улыбалась сквозь слёзы так, чтобы та ничего не заметила.        — Да оторвись ты от своей выпечки, — воскликнула однажды Пеппа. — Ты так на кухне и постареешь.        — Если я не замешаю достаточно теста, может не хватить целительной еды. Кто-то всё время болеет, падает или травмируется, — спокойно объясняла та, вспоминая мамины слова.       Она обязана напечь достаточно еды, выпечки всегда должно хватать. Если девушка не постарается, может кто-то умереть. Та и так уже допустила слишком много смертей, что всегда неподъёмным камнем останутся на её совести. Благодарность от жителей становилась тише, «будь хоть ты достойным человеком!» — однажды в сердцах прокричала мама.       Джульетта сильнее сжала зубы, с остервенением замешивая тесто, с трудом удерживая слёзы. Она не справилась ни с чем. Она разочаровала маму. Не смогла правильно вырастить и воспитать брата и сестру, не сделала их достойными мамы, не защищала, никогда не была достаточной. Её никогда не было достаточно.       «Ты меня разочаровываешь!»       По кухне прошёлся лёгкий запах горелого, и девушка с обречённым стоном выключила плиту.        — О, смотрите, идеальная сестрица хоть в чём-то облажалась, — в воздухе пахнуло сыростью, разбавляя горечь. — но не переживай, мама всё равно в тебе души не чает.       Пальцы побелели, до боли сжимая столешницу. Старшая дочь Мадригаль всегда была сплошным разочарованием для всех: мамы, брата, сестры, Энканто и… наверное, даже папы. Что бы он сказал? Смотрел бы с постоянным осуждением? Девушка боялась думать. Если все считали её бесполезной, разве мнение папы могло хоть как-то отличаться от большинства?       Нет.       Джульетта рассыпалась на осколки, тихо увязала в пучине отчаяния, не в силах даже плакать.       Что было бы? — она робко допускала эту мысль. — Что было бы, если бы она умерла или её никогда не существовало? Была ли бы мама счастливее? Перестали бы принижать себя Пеппа и Бруно? Было бы всем лучше?       Девушка засматривалась на так манивший неподалёку нож. Протяни руку, и средство избавления у неё — пару порезов… А если всё же маме, Бруно, Пеппе станет больно, если Джульетта умрёт? Если им станет тяжело? Вдруг они хоть немного её… любили?       Собственные слова: «я не хочу, чтобы здесь было больно!» впивались в сознание, заставляя болезненно зажмуриться. Уходить вот так — слабость. Она не имела права предавать Энканто, маму, брата, сестру, не имела права предавать себя. Она будет помогать, как хотела давно, в раннем детстве, она справится.       И Джульетта заново отстраивала себя, стараясь быть лучше, полезнее.        — Смотри, не состарься тут, — слова выходившей с кухни полной разочарования Пеппы прозвучали глухо, словно из-за толщи воды.       Девушка инстинктивно провела рукой по волосам. Она уже давно прятала в высокой причёске седые волоски. Пока те не станут прядями, никому не нужно знать, зачем других загружать своими проблемами?       Седина в двадцать — не так уж и страшно, ведь правда?       Джульетта стала неслышной.       Она потихоньку переставала существовать для остальных, её мнение ничего особо не значило и никому дела до него не было, сколько бы девушка не кричала. Её не слушали.       Девушка всю себя отдавала людям, её ненавидившим. Готовила с раннего утра, вставая раньше первых лучей солнца, стояла на площади до поздней ночи, ложась за полночь, лишь бы не тонуть в мыслях, не думать о смерти, не мучиться от собственных сомнений и всегда быть улыбчивой, дружелюбной, беззаботной. И ничего не получала взамен. Её не хотели слышать.       Даже родная мать.       Мама нашла ей жениха среди богатых интеллигентов, быстро поднявшихся до прежнего статуса даже после перебега, потери главы семьи и всего имущества. Семья Пегеро так хотела выпиннуть неуклюжего младшего сына из дома, что согласились даже на картонку-Джульетту и скромную свадьбу в кругу крививших лица в натянутой улыбке родственников. Молодым дали неделю на подготовку.       Старшая дочь Мадригаль смотрела на милого, неуклюжего, вечно щебечущего обо всём подряд паренька и отчаянно, до крови кусала губу. Агустин преданно смотрел на неё влюблёнными глазами, бегал за ней хвостиком, помогая так, словно бы девушка не умела отодвигать стул или брать с тарелки арепу сама. Взрослые довольно улыбались, и Джульетте хотелось выть. Долго, громко, до срыва голоса и кровавого кашля.       Она не любила Агустина. Да, он милый, но поведением для неё — совсем ребёнок. Девушка не хотела воспитывать ещё одного. Мадригаль не хотела детей вообще, понимая — в такой атмосфере они не вырастут счастливыми; зная, что не справится с ролью матери, не сможет дать им нужное время, достаточно любви и защиты. Джульетта не справилась с Бруно и Пеппой, куда там своих детей?        — Мама, я не буду выходить замуж!        — Сейчас разговор не о твоих желаниях. Ты носишь в себе дар, ты благословлена свечой, ты обязана соответствовать. Не забывай, что должна.       Джульетта с удовольствием бы отказалась от дара и оказалась бы проклятой. Она бы продолжила помогать людям, лечить их, стараясь избавлять от боли, как и хотела — ей всегда нравилась ботаника — но от неё не ждали бы всесилия! Как, кого упросить сделать её обычной, нормальной, без долгов перед чем-то или кем-то?!        — Джули, милая, не избегай меня, прошу, mí amor, — Агустин буквально преследовал девушку, появляясь во всех окнах, по чистой случайности напарываясь на все попадавшиеся гвозди. Джульетте нравилась мысль, что Касита мелко мстила парню от её лица, но вскоре оказалось: и в городе, и в лесу да где угодно юный Пегеро находил смертельную для него опасность.       Девушка смотрела на него скептически, но в помощи отказать не могла даже из мести и молча впихивала арепы в его рот, прерывая поток извинений. Минус минута из-за него.       Три четверти времени с ним она слушала только непрекращавшиеся извинения, остальное — настолько же раздражавшие признания в любви. Он точно станет её главным убийцей в буквальном смысле.        — Мама, он меня убивает.        — Когда-нибудь ты меня поймёшь и ещё поблагодаришь.       Нет, мама, не поблагодарит. Джульетта не хотела умирать рано. Да, она смирилась с тем, что за каждую помощь — минус минута её жизни, но не настолько же быстро! Нужно будет, девушка станет спорить с матерью ежедневно, лишь бы отговорить.        — Брак с ним ничего хорошего не принесёт.        — У Бруно было видение, у вас будет идеальная дочь.       Целительница пошатнулась, резко бледнея, пропуская момент, когда мать вышла из кухни. Дочь. У них будет ребёнок. У них будет ребёнок?! Идеальная для мамы? Насколько же эта девочка будет несчастна?       Девушка ненавидела дары, ненавидела свою жизнь и чёртову магию. Суицид не выход, оставалось только сжимать зубы и с остервенением месить тесто, проклиная волшебство, наркоторговцев, свечу… Мадригаль ошалело моргнула, поднимая голову.       Свеча!       Если погасить свечу, не будет магии, не будет даров, не будет мучений ни ей, ни брату с сестрой.       Не смывая муку с рук, Джульетта ринулась в комнату матери, игнорируя похлопывания ставен, шедшую волнами плитку и внезапно перекрывавших путь дверей. Прости, Касита, но это того стоило. Эта проклятая свечка слишком попортила четыре жизни.       Девушка резко остановилась перед ней, словно стараясь запомнить резные узоры. Не могла смерть папы принести чудо, не могли горе и страх обернуться счастьем и спокойствием. Смертью созданное смерть отдаёт, иначе быть не могло. Девушка протянула дрожавшие от волнения и злости руки, намереваясь наконец затушить вечный огонь, как внезапно впереди появилась мама, загораживая свечу.        — Я ненавижу магию, — глухо проговорила Джульетта, глядя мимо матери. — дай мне её истребить. Это не чудо, это проклятье.        — Не говори ерунды, магия нас спасает! — мать оттолкнула девушку от окна, не давая подойти ближе. — Ты с ума сошла, эгоистка!       Ярость снесла контроль над эмоциями подчистую. Целительница больше не могла улыбаться, сдерживаться не получалось, и та подняла взгляд на разгневанную мать, говоря ледяным тоном, чётко выговаривая каждое слово.        — Эгоистка тут ты и всё Энканто вместе с тобой, — мама от удивления резко подавилась воздухом, но девушке всё равно. Достала. — Тебе всегда было плевать на нас, на Пеппу, Бруно и меня. Когда Энканто начали нападать на нас, унижать и гнобить, ты и пальцем не пошевелила, чтобы защитить нас. Когда они начали избивать Бруно, только Пеппа вставала на его защиту. Когда они унижали Пеппу, заставляли её заткнуть эмоции куда подальше и угрожали ей, защищали её только мы с Бруно. Когда меня хватали за руки, за ноги и бросали в реку, чтобы я «почувствовала, какого это, терять близкого и не иметь возможности убить виновника», ты назвала виноватой меня. Тебе и дела нет до нас!        — Не надо сваливать всю вину на меня. Это ты не смогла привить Бруно и Пеппе манеры, ты не смогла научить их помогать Энканто, ты не вбила в них благодарность дару.       Мама тыкала пальцем в грудь дочери, заставляя отступать, и слёзы наворачивались на глаза. Почему, почему она не могла просто понять? Почему Энканто ей важнее собственных детей? Почему магию она боялась потерять больше, чем их? В чём вина Джульетты?        — Я им не мать! — отрезала девушка, не желая отступать, щипая себя за руку в попытках хоть немного успокоить дрожь. — Я не обязана их воспитывать, это тебя не было рядом с нами и уж прости, что трёхлетняя девочка не смогла справиться с одногодками!        — Я тружусь на благо Энканто, если ты не заметила. Я отрабатываю право на магию. Я стараюсь, чтобы вы жили хорошо, чтобы все жили хорошо, а ты только ноешь и ноешь, упрямишься, словно специально всё делая против. Ещё и брата с сестрой против меня настроила! Ты старшая, ты могла бы мне помочь.       Джульетта никогда и слова плохого не говорила про маму, наоборот, когда злились Бруно и Пеппа, старалась оправдать всех. Искала плюсы у обеих сторон, пыталась помирить, и что же получала взамен? Сердце разрывалось от боли, хотелось упасть на пол и разрыдаться или даже просто выбежать в окно. Плитка внизу точно жёсткая, но даст ли ей умереть Касита?        — У Энканто полно проблем. У несчастной Амезкита плохое зрение, у маленького Эрнандес астма, а señor Паредес до сих пор хромает, ведь это ты не хочешь их вылечить! И ты ещё смеешь говорить, что ты несчастна? Это всего лишь замужество.        — Я не всесильна! — почему мама не хотела в это поверить? — Я не Бог! Более того, — Джульетта задохнулась, словно с разбегу бросилась в ледяную воду, решаясь сказать то, что давно должна была. — за дар есть плата. Я умираю…        — Хватит чушь нести.        — Да, мама, каждый вылеченный порез, каждая зажившая рана и сросшийся перелом отнимают у меня минуту жизни. А насчёт замужества, ты выходила замуж по любви! Так почему же любви не достойна я?       Мама только нахмурилась, словно отмахиваясь от слов дочери, устав спорить.        — С тобой бесполезно разговаривать. Прекрати врать и выставлять себя жертвой.        — Я не вру! — но мама и дослушивать не стала, крепко схватив девушку за плечи, встряхивая.        — Замолчи. Ты выйдешь замуж за Агустина или выйдет Пеппа, мне всё равно, — она оттолкнула Джульетту от себя. — уходи.       Пеппа? Пеппа за Агустина? Девушка в ужасе смотрела на выгонявшую её мать. Неужели она не понимала, что убьёт Пеппу? Это только усугубит ситуацию с контролем погоды, отношения с жителями Энканто, это конец. Конец всему.       Джульетта хотела возразить, сказать хоть что-то, накричать, но Касита выгнала ту из комнаты матери, оставив сидеть на полу. Девушка закрыла глаза, прислоняясь к холодным перилам. Горячие слёзы заструились по пылавшим щекам, капая на дрожавшие ладони. Почему? Мама, за что? Мама, почему ты не хотела помочь собственным детям? Почему отталкивала? Почему не хотела верить, даже выслушать?       Мадригаль так хотела, чтобы мама вышла и обняла её, прижала к себе и уверила, что только-только случившееся всего лишь кошмар, но проходили минуты, и не было никого.       Когда мама последний раз сказала хоть что-то ласковое ей? Когда последний раз обнимала? Когда хвалила? Когда гордилась ею? Ответ заставлял горло сжиматься до невозможности вдохнуть, останавливал сердце и жестоко выбивал землю из-под ног.       Лучше не думать об этом, не знать горькой правды, ведь мама не любила их всех и дала выбор: возможность выйти замуж по любви ей или Пеппе. Она или Пеппа? Джульетта взглянула на слонявшегося без дела на первом этаже, то и дело во что-нибудь врезавшегося Агустина и снова закрыла глаза. Горы вокруг Энканто высокие, ещё никто не смог сбежать. Не смогут и тройняшки Мадригаль, а значит оставался только выбор.       Пеппа не выживет с нелюбимым человеком. Ей нужен кто-то, кто смог бы её успокоить, отвлечь. Кто-то, способный рассмешить. Кто-то, не боявшийся её дара и не подпрыгивавший от каждой тучки над её головой. Агустин не мог быть таким мужем, но мог бы Феликс.       Он всегда защищал Пеппу. Тогда ей на помощь первым пришёл именно Феликс, рядом с ним сестрёнка была счастливой и защищённой. Так пожертвует ли её счастьем Джульетта?        — Мама, я стану женой Агустина, но тогда Пеппа выйдет замуж, а Бруно женится по любви, и никак иначе.       Она справится. Ведь так?       Джульетта стала ненужной.       А кому нужна идеальная, но бездушная кукла? Агустин любил её, по-прежнему по-детски заботился, неуклюже постоянно извинялся, и девушка с болью в сердце взялась за перевоспитание этого бедного, зашуганного ребёнка. И хуже всего, что ей приходилось спать с ним, с ментально ещё дитём, ведь мама едва ли не коршуном висела над ними, с нетерпением ожидая идеальную внучку.       Джульетта плакала ночами, не вылезая из ванной. Она ощущала себя грязной, безжалостно пользовавшейся наивным мальчишкой, и слёзы снова и снова текли по щекам, а зубы сжимали свёрнутое в узел полотенце, лишь бы не закричать, не разбудить остальных. Стоило ли это счастья Пеппы и Бруно? Девушка не знала.       Младшая сестрёнка светилась, когда мама, зло сверкая глазами в сторону старшей, позволила ей выйти замуж за Феликса. Она не отходила от парня, звонко смеясь и постоянно разговаривая, и этот щебет отзывался мигренью. При взгляде на них Джульетта каждый раз отчаянно, до помутнения рассудком им завидовала и убегала на кухню с остервенением месить очередное тесто. Целительница доводила себя до изнеможения, не спя совсем и не беря в рот даже крошки. Ей не хотелось ничего слышать, видеть эту радость, жить. Когда она уже залечит всех до своей смерти?       Девушка понимала тех стариков: Гил, Велосио, Круз… Они хотели смерти — получить освобождение от боли, и та радовалась, что дала им умереть. Джульетта мечтала, чтобы кто-то так же закончил её агонию и отправил в лучший мир. Ведь там, за гранью, ждало только спокойствие? Ведь там она хоть немного заслуживала счастья?        — Когда уже у вас будут детки? — ворковала мама, будто между ними никогда не было того разговора.       Агустин едва ли не подпрыгивал на месте, по-детски радостно рассказывая о планах на сына и дочку, а потом, может, ещё ляльку. На кого бы они походили, какими бы замечательными были, и Джульетта с трудом справлялась с накатывавшей тошнотой. Голова кружилась, отправляя Каситу в пляс, не давая девушке и шанса на побег. Когда этот ад закончится?       Только со смертью.       И выпечки для Энканто становилось всё больше. Кому какая разница, что уже несколько месяцев она солёная? Главное, целебная, на остальное плевать.        — Я не хочу, чтобы здесь было больно, — тихий мужской голос прервал мысли вымученной очередной бессонной полной слёз ночи. — Ты получила дар в соответствии с желанием. Какие же желания были у твоих брата и сестры?       Джульетта подняла голову, щурясь, внимательно оглядывая заговорившего с ней. Обычно жители только брали еду и поспешно уходили, наблюдая за быстрым заживлением ран или сращиванием переломов, оживляя счётчик жизни девушки. Никто не разговаривал, вокруг только тотальный игнор.       Выражение лица мужчины из насмешливого стало озадаченным и взволнованным сразу. Мадригаль с трудом узнала в собеседнике Диониса. Он вырос, возмужал и сильно изменился, только та тяжесть в глазах никуда не делась. Справился ли тот с болью от смерти брата?        — Ты выглядишь так, словно на тебя пару домов уронили и потом кони месяц табуном топтали. Всё в порядке?       Джульетта медленно моргнула. Голова умеренно кружилась, монотонный звон в ушах почти перекрывал чужой голос. Девушка ничего не понимала из сказанного ей, но на всякий случай кивнула. Поскорее бы прошёл день. И ночь. Нет, лучше сброситься в реку. Тогда несколько лет назад она сопротивлялась, умоляла не бросать её в воду, сейчас бы только безвольно повисла, удерживаемая в воздухе за руки и ноги, тихо благодаря.       Кажется, целительница переоценила себя. Она определённо не справлялась, и счастье Пеппы не помогало смиряться с собственной судьбой.        — Понятно, — ворчливо хмыкнул Дионис и легонько толкнул Джульетту назад. Та не удержалась на ослабевших ногах и рухнула на стул, еле удержавшись на нём благодаря старому знакомому. — Эй! — он осторожно отлепил её от себя и усадил прямо, убедившись, что точно снова не упадёт, оглядывая взволнованным взглядом. — Ты не в порядке.       Девушке было всё равно, но она выдавила из себя улыбку, что, судя по выражению лица мужчины, получилось не убедительно.        — Энканто тебе не возвращает добро, — он вздохнул. — Люди эгоистичны и жестоки, как бы ты ни хотела верить в обратное.       Дионис пересел на стул напротив, его глаза светились сочувствием.        — Ты хоть счастлива?       Джульетта на секунду прикрыла глаза, определённо зная ответ. Как можно быть счастливой, когда мама ненавидела всеми фибрами души и ждала только идеальную внучку? Когда муж нелюбимый да ещё и ментально ребёнок, на её взгляд? Даже Бруно и Пеппа, такие дорогие младшие брат и сестра, отворачивались от неё.        — Уйди, — прошипела сестрёнка, старательно наглаживая косу, пытаясь успокоить намечавшуюся грозу и уже начавший накрапывать над ними дождик.        — Ты не понимаешь, — почти неслышно прошептал Бруно, сидя на холодной, потрескавшейся земле. — Ты никогда не поймёшь. Ты слишком идеальная.       Джульетта хотела им помочь, залечить их царапины после внезапно случившейся драки, утешить, обнять, в конце концов, но оба оттолкнули её, не давая приблизиться ни на шаг.        — Даже мама в тебе души не чает, а нас она только ненавидит. Уйди, — настаивали они.       И девушка сдалась. Она больше не имела права и не могла им помочь, ведь брат и сестра не хотели делить с ней горе — не поймёт, — но исправно штопала одежду, оставляла на кухне горячий, каждому его любимый чай с десертом и успокаивала во время кошмаров. Хотя бы счастьем они оба продолжали с ней делиться.       Целительница с ужасом ждала того дня, когда брат и сестра отрекутся от неё так же, как жители, как мама и, наверное, папа. Он же не пошёл бы против всего Энканто ради бесполезной дочери, верно?       Джульетта глубоко вздохнула и кивнула в ответ Дионису, мечтая о его уходе. О ней давно не волновались, её не спрашивали о самочувствии много лет, и она не знала, что делать, впадая в ужас от того, что безупречная маска счастливой её вдруг треснула.        — Точно? — не поверил он.        — Да, я счастлива, — повторила девушка, упрямо, с вызовом глядя на него, и тот поднял руки.        — Сдаюсь, сдаюсь, но тебе надо отдохнуть. Я не знаю, что у тебя происходит, но тебе точно надо отдохнуть.        — Я в порядке, — улыбнулась Джульетта, и улыбка не тронула её пустых глаз.       Сложно отдохнуть, когда внезапно, несмотря на все принимаемые отвары против беременности, оказалась в положении. Девушка никогда не смогла бы вызвать выкидыш и этим убить ребёнка и просто сдалась. Будь, что будет. Она устала бороться, устала каждый раз собирать себя заново, устала тонуть в отчаянии и осталась в уже не пугающем ничто. Пустота зияла в её сердце, вытесняла мысли, мигренью пульсировала в висках и вырисовывала бездушную улыбку на лице, не давая никому сомневаться в беззаботности жизни старшей Мадригаль.       Лёгкая жизнь? Хорошо. Мама любила? Прекрасно. Непрекращающееся счастье? Без сомнений. Быть лишь племенной кобылой для неотразимого потомства? Без проблем.       Джульетта великолепно играла роль идеальной куклы, в которую её так упорно заталкивали на протяжении нескольких лет.        — Я счастлива, — улыбалась пустота, и девушка верила самой себе, чувствуя в груди что-то отдалённо напоминавшее радость. — Я счастлива. Ведь если заставить себя поверить в это, она на самом деле будет счастлива, так?       Джульетта стала бесполезной.       Дочери стали для неё отрадой, отдушиной в жизни, а смотря на то, как Агустин с ними возился и как долго терпел безразличие жены, женщина всё же смягчилась, испытывая к нему уважение и благодарность. Она не полюбила его, но стала относиться как к другу.       Агустин же был благодарен ей просто за то, что та была рядом, и всячески старался окутать дорогих девочек любовью и заботой.        — Так можно жить, — улыбалась Джульетта, наблюдая за возившимися в зале дочерьми. Она уже не прятала поседевшие пряди, не плакала ночами от безысходности и не проводила дни с раннего утра и до ночи за готовкой или на площади.       Женщина старалась дать малышкам всю нежность, всю любовь и поддержку, понимая, лёгкое время скоро закончится. Свеча обязательно проклянет девочек, а мама возьмёт в узду.       Целительница так и не смогла добраться до свечи. Касита не хотела умирать и упорно держала дверь в спальню матери закрытой. Если пытаться подобраться к окну с внешней стороны, она же осторожно возвращала ту на пол, настойчиво толкая в сторону спальни.       Оглядываясь назад, Джульетта могла сказать, что самый счастливый отрезок жизни для неё — детство дочерей. До пятилетия каждой, потому что после она теряла всех троих.       Женщина с грустью замечала, что Изабелла и Луиза полностью копировали её. Заботились о других в ущерб себе, работали не покладая рук и идеально держали маски. Мирабель же переплюнула всех и пошла дальше в собственной жертвенности.        — Мирабель, mí vida, мы тебя любим такой, какая ты есть. Тебе не нужно ничего доказывать.       Девочка хлопала большими, наивными глазами, согласно кивала, крепко-крепко обнимала женщину и снова спешила помогать всему Энканто.        — Луиза, тебе не обязательно взваливать всё на себя. Mí amor, что тебя беспокоит, расскажи мне. Ты же знаешь, ты можешь поделиться с мамой.       Лу отрицательно мотала головой и сжимала мать в объятиях, вышибая из лёгких весь воздух, но Джульетта не возражала. Ей в детстве этого не хватало, и запрет дочерям проявлять эмоции был бы кощунством и издевательством.        — Иса, солнышко, пожалуйста, скажи правду: тебе нравится этот Мариано? Ты его любишь? Ты хочешь за него замуж?       Изабелла идеально улыбалась в ответ, чуть склоняя голову набок.        — Конечно, мама, он замечательный. Не переживай.       И в каждой Джульетта видела себя. Она также помогала Энканто, отдавая всю себя, ничего не получая взамен. Так же держала всё в себе, не позволяя никому увидеть что-то за фасадом идеальной и всегда счастливой куклы. Также оказалась выдана за нелюбимого. У женщины болело сердце.       Жители видели в Мадригаль надежду на будущее, Джульетта же — трещины в семье, недопонимания и конфликты, отдалявшие каждого. Никто никому не доверял, и женщина невольно задавалась вопросом: не была ли она катализатором развала?       Если бы она не молчала, если бы была откровенна и честна хотя бы с Бруно и Пеппой, было бы всё по-другому?        — Бруно, всё в порядке? — спрашивала она хмурого брата, ставя на столешницу перед ним чашку с его любимым травянистым чаем. Тот мрачно кивал головой и медленно отпивал глоток.        — Да.        — Если тебе…        — Не надо, — резко обрывал её Бруно и уходил с кухни. Он не хотел делиться проблемами. — Не поймёшь.       Пеппа же давно перестала приходить к сестре за утешениями, у неё был Феликс, и Джульетта обессиленно оседала на пол, откидывая голову на стул. Пресловутое «не поймёшь» с отрочества повисло между ними, не давая вздохнуть.       Женщина попыталась открыться брату и сестре, — ведь лучше поздно, чем никогда, так? — но безразличное «не выдумывай» было ей ответом. Слишком поздно. А нужно ли вообще рассказывать о плате за дар? У Пеппы и Бруно всегда проблем немерено, а тут ещё сестра со своими. Зачем?       Джульетта старалась помирить семью, пыталась разговаривать с мамой, с братом, сестрой, дочерьми, но каждый раз натыкалась на стену.        — Не лезь не в своё дело. Не забудь лучше ещё буньюэлос доготовить, — холодно отрезала мама.        — Ты не поймёшь, — и ледяной дождик крапал над не желавшей сдаваться Пеппой.        — Всё в порядке, Джульетта, — мягко, вымученно улыбался Бруно, медленно, но верно выставляя сестру из комнаты.        — Да, я хочу замуж за Мариано, — спокойно, размеренно произносила Изабелла, вызывая гордую улыбку бабушки. В глазах мамы Джульетта легко читала: «хоть кто-то достоин».        — Я не переутруждаюсь, мама, — утешающе улыбалась Луиза и бодро убегала в деревню.       Для женщины не стало удивлением, что пятнадцатилетняя Мирабель не послушает её, не будет верить ей, что она важна и любима, что утешения младшая дочка не будет искать у неё.       В конце концов, целительница всегда была бесполезной и самой слабой. Всё, что ей оставалось, это отчаянно шептать «прости», даже не надеясь быть услышанной.       Джульетта была невидимкой.       Никто не замечал приближавшуюся к ней смерть, пусть она и говорила о плате за дар прямым текстом нескольким людям. Энканто до сих пор считал старшую тройняшку Мадригаль бессмертной и всесильной, из-за чего ей пришлось брать ситуацию в руки самой: набирать учеников, серьёзно обучать на лекаря тех немногих, что выдерживали темп и нагрузки.       Кто хотел учиться на обычного целителя, если уже был один всесильный и бессмертный?       После разрушения и восстановления Каситы все друг с другом переговорили и помирились, медленно выстраивая доверие, только почему-то никто не хотел верить в слова Джульетты о скорой смерти. Действительно, она же не провидец, а в видениях Бруно все жили долго и счастливо. По складке на лбу брата женщина видела, что тот несколько переиначил правду, всё ещё боясь вызвать гнев на себя.        — Джульетта, в будущем ты за спинами. Ты что-то скрываешь.       Целительница обречённо вздохнула и мягко улыбнулась, оборачиваясь к нему.        — Я умираю, я это говорила.       Тот отмахнулся, машинально стуча по столу и перебрасывая соль через левое плечо, во взгляде появилась досада.        — Да брось, мы уже давно не маленькие, тебе не обязательно меня успокаивать. К тому же я не видел тебя, — он оборвал себя на слове, словно то ему никак не подчинялось, и виновато посмотрел на сестру. — ну ты понимаешь.        — Да, конечно, понимаю, — она улыбнулась, ободряюще кладя руки ему на плечо. — Я обязательно встану впереди.       Наверное, женщина тоже не могла бы поверить в такую подлость от свечи. В конце концов, она сама же не сразу поверила Мирабель, что Касита разрушалась. Смерть слишком сложно принять.       Сорок шесть лет жизни отнято, сорок шесть лет потрачено на Энканто. Джульетта задумчиво вертела в руках сырную арепу. Если она откусит её, умрёт ли сразу? Или вылечится от чего-то? В любом случае, приближать кончину не будет, лучше подождёт, пока кто-нибудь не съест что-нибудь. И так остались лишними только две минуты.       Женщина оглядела реку, у которой Мадригаль потеряли Педро и получили магию. Водная гладь без остановки рябила и переливалась разными цветами, отражая яркие лучи солнца, заставляя щуриться. Листья высоких пальм убаюкивающе шелестели. Джульетта, может, и решила умереть дома, но не рассчитала, что от масштабной стройки мостовой и ещё домов покалечится слишком много людей. Теперь времени на обратную дорогу не хватит, а грохнуться куда-нибудь в канаву не хотелось.       За спиной послышались тяжёлые шаги, рядом опустился Дионис.        — Ваш сын делает огромные успехи, он уже готов быть лекарем, — размеренно произнесла женщина, удобнее облокачиваясь о камень, пряча лицо в тени от больших листьев на деревьях.       Мужчина пристально на неё посмотрел, словно ища какие-то ответы.        — Меня настораживает, как ты старательно призываешь к обучению.       Джульетта звонко рассмеялась. Где-то в Энканто вылечился ещё один житель. Минута.        — Я уже не молода, пора бы и подумать о преемниках, — тот не отрывал от женщины скептического взгляда, и она легко пожала плечами. — На самом деле платой за мой дар была моя жизнь. Одна вылеченная травма — одна минута моей жизни, если смерть не против.        — Если смерть не против? — внезапно хрипло переспросил Дионис.        — Ага, — совсем весело кивнула Мадригаль. — Если против, то я теряю минуты жизни по нарастающей. Кстати, — она встретилась с ним взглядом. Его карие глаза светились беспокойством. — мне осталась одна минута.       Мужчина с ужасом взглянул на арепу в её руке и резко схватил за запястье, забирая несчастную лепёшку и выкидывая подальше в реку.        — Это какое-то проклятье, а не дар.        — Моей еды много и в городе, — он как-то обречённо кивнул, хмурясь.        — Зачем такая жертвенность ради людей, тебя гнобивших?       Джульетта улыбнулась и взглянула на ярко-синее небо. Несколько пушистых, словно ватных облаков медленно пролетали мимо.        — Я всё ещё не хочу, чтобы кому-то было больно.        — Ты самый светлый человек на свете, — в его голосе прозвучало напряжение. — но разве ты не хочешь жить?       Между ними повисло молчание, прерываемое лишь пением птиц высоко в небе, тихим журчанием воды и шелестом листвы. Сладковатый запах распустившихся цветов щекотал ноздри. Зачем жить дольше, если бесполезна и ненужна? Зачем кому-то неслышная невидимка?       Жители Энканто презирали старшую тройняшку Мадригаль, мама, брат, сестра, дочери не слушали да и не особо хотели слышать. Джульетта исчерпала себя.        — Вы первый человек, что поверил мне, — последняя минута жизни подходила к концу, женщина чувствовала, как силы покидали её, а глаза тяжелели. — Спасибо.       Теперь всем должно быть легче.