Глава 18.3 Способы заявить о себе

      К их возвращению в дом Гермионы ночь уже опустилась мягким пледом на пространство вокруг. Выполняя привычные движения — рутину, становившуюся их второй натурой, они скупились на слова. Находясь в ванной, Гарри смотрел на Гермиону — на застывшую линию лица, и не знал, что делать, что говорить.       Вино бурлило в его венах, пока они лежали в темноте, и слова « спокойной ночи» все еще висели в воздухе. Гарри не мог заснуть, потому что знал — она не спит. Не мог заснуть, потому что чувствовал безымянное, осязаемое напряжение, покидавшее ее тело. — Гермиона.       Он заговорил, и тихий шепот, казалось, расколол воздух. Почувствовал, как она напряглась, и пожалел, что не может увидеть лицо. Хотел прикоснуться, но не знал, хочет ли она, чтобы к ней прикасались. Слова, переменчивые и не выговоренные, путались, как паутина, в горле — что он мог сказать? Что должен? Мне следовало сказать им, чтобы они не говорили об этом, я должен был сказать им, чтобы они ничего не говорили, я знаю, что тебе неприятно слышать о том, что со мной случилось, я знаю…       Хотелось произнести слова вслух, заявить во всеуслышание, даже если понимал, что они — ложь, даже если осознавал — они не могут больше ходить вокруг да около. Что это больно — напоминание. Его собственный голос донесся до него: — Мы не можем продолжать жить прошлым — и он знал, на глубоком фундаментальном уровне, что так и есть, что оглядываться назад не принесет никакой пользы. Но это — это другое. Они должны поговорить, иначе все загноится. И, даже если он двигался вслепую, он должен был услышать это от нее. — Я не… — легкая дрожь пробежала по телу Гермионы. — Я не знала, что все так плохо, Гарри.       Гарри поморщился, прокручивая в памяти обрывки разговора за обеденным столом. И не знал, что ответить. Не мог отрицать услышанного ею, не сейчас. Не мог притворяться, что Рон и Салли не озвучили правду. — Мне жаль, — затем, прежде чем он успел даже начать реагировать… — Прости, что не пришла тебя увидеть. После…       Гарри заставил себя дышать: — Все в порядке. Мы же на самом деле… ну, ты понимаешь. — Я ненавижу это, — голос переполнялся эмоциями. — Я ненавижу, что это случилось с тобой. Я ненавижу то, что оно сделало с тобой. Я ненавижу то, что оно отняло у тебя. — Гермиона… — Я ненавижу то, чем ты пожертвовал ради мира, Гарри, — свирепость и боль звучали в словах. — Каждый раз, стоило мне об этом подумать, каждый раз, когда я видела… я так злилась. Я вспоминала то, через что мы прошли, все случаи, когда мир делал все возможное, чтобы поставить на тебе крест, назвать лжецом, мошенником и трусом, а ты отдал так много себя, ты отдал больше, чем я могу понять, — ее дыхание сбилось. — Ты умер, Гарри. Ты умер, и этого все еще мало.       Он потянулся к ней, почувствовал нерешительность в ее теле, ее дрожь — она выгнулась, отстраняясь, затем прижалась и повернулась лицом.       Даже без очков, даже с приглушенным пламенем камина и бархатной ночью вокруг них, он мог видеть слезы, блестевшие на лице Гермионы, изгиб рта и морщинки у глаз. Что-то внутри него дернулось и лопнуло, и он не знал, что сказать, что… — Я должна была прийти повидаться с тобой, — голос дрожал. — Мы уже не являлись друзьями, но это не имело значения. Ты чуть не умер, ты чуть не потерял ногу, а я не… — Гермиона. Я не сердился на тебя, я никогда не сердился на тебя…       Она судорожно вздохнула. — Ты должен был. — Нет, — его рука проследила линию ее тела, остановившись на середине спины. Он растирал круги по коже, пытаясь заставить себя немного успокоиться. — Нет, я… Если честно, Гермиона, я долгое время не думал ни о чем, кроме себя, кроме Тедди. Когда я, наконец, дозрел до того, что мог думать о других вещах… Я знал, что Рон сообщил тебе, и я знал, что ничего не изменится. Я не злился на тебя, потому что и не ожидал, что ты… да. Казалось бы… Ее лицо сморщилось, и она зарыдала в подушку. — Гермиона, я… — Боже, ему хотелось закричать, ему хотелось… Его пальцы впились ей в спину. — Я не могу видеть тебя такой, я не могу… — Я… я… — она икнула, вытирая лицо. — Я не могу… поверить… мы были… такими ужасными…       Это заняло мгновение, но потом он понял, что имелось в виду. Он прильнул к ней, прижавшись лбом ко лбу. Запах ее слез горько повис в воздухе. — Я знаю. Но все в порядке.       Его слова походили на молитву — тихую, полную надежды и в чем-то бесполезную. Но Гарри должен им поверить. Должен считать, что существовала какая-то причина — причина разойтись, чтобы, наконец, снова воссоединиться. Он открыл глаза, вглядываясь в то немногое, что мог видеть в полумраке на залитом слезами лице. «Что, если? — спросил он себя. — Что, если бы мы сделали это много лет назад? Что, если бы я воскрес из мертвых и заявил, что именно мне нужно, чтобы продолжать жить?»       Произнести такое Гарри не мог, хоть что-то из этого. Меньше всего он хотел спрашивать ее… — Я… я сожалею.       Его рука замерла, разум стал пустым от охватившего замешательства. — Гермиона, дело не только в тебе, дело было… — Не… не об этом, — Гермиона снова икнула, и ему показалось, что он прям видит — всхлип, поднявшийся у нее в животе, затем в груди, прежде чем застрять в горле. — Гарри, мне очень жаль, если кажется… кажется, что я… я… чувствовала себя ущербно из-за твоего колена.       Не в первый раз в жизни Гарри задался вопросом, слышит ли она его мысли. — Не хочу, чтобы ты думал, что я стесняюсь, — еще одна заминка. — Тебя.       Затем поистине феноменальное фырканье, напоминающее момент колебания в убежище в Корнуолле. — Но мне хочется… когда я вижу, — она сделала долгий, прерывистый вдох. — Мне становится очень грустно. И я действительно злюсь. На себя. За то, что не…       Из него вырвался звук, успокаивающий звук, не использовавшийся с одной из самых трудных ночей Тедди после ухода Андромеды. Что он мог? Что он мог сказать, если она ответила на его невысказанный вопрос, развеяла грызущий страх? — Но я работаю над этим — Гермиона сделала еще один вдох, затем еще один, и ее рука легла ему на ребра. — Я действительно работаю над этим, Гарри. Я просто не знаю, как себя вести, иногда. Я беспокоюсь, что тебе больно, что я не… — Гермиона, — он обнял ее голову, поцеловал над бровью. Такую теплую — сильные эмоции вырывались из тела. — Тебе не нужно ходить вокруг меня на цыпочках. Ты можешь спросить. Так же, как ты сделала вчера — о плавании. Я не против. — П-правда?       Он кивнул, прижимая ее к себе. «Иначе будет еще хуже, — он не произнес. — Хуже, если мы притворимся, что это не часть меня, если мы притворимся, что все в порядке».       Несколько долгих мгновений они просто лежали, разделяя пространство, рухнув на простыни. Он слушал, как она пытается успокоить дыхание, как дыхание сдавливает горло. «Сколько раз, — думал он, его разум мутился. — Сколько раз я видел, как она плачет?»       Даже сейчас он помнил, как она выглядела много лет назад (почти тридцать, как он с изумлением осознал) — растрепанная, с налитыми кровью глазами, побагровевшая от укуса слов Рона. Странно вспоминать, как она смотрела на него перед тем, как он ушел в Лес, ее глаза говорили все, что она не могла произнести вслух. Другой мир. Другая жизнь. Другой Гарри. — Это… — ее голос снова сорвался, неровный. — Это всегда больно?       Гарри без колебаний кивнул. — Так или иначе. — И, гм, — он чувствовал, как решимость поднимается в ней, словно прилив, — … ходьба, бег. От них становится только хуже?       Он снова кивнул: — И наклоняться, и подниматься. И от погоды.       Гермиона отстранилась, нахмурив брови. — Погоды? — Если холод, сырость. Как при артрите, — он еще раз поцеловал ее в лоб. — Я всегда знаю, когда пойдет дождь. — Ой, — удар сердца. — Гарри… Ты живешь не в том месте.       Он улыбнулся, и это сняло напряжение. Он снова подарил поцелуй. — Все нормально. Я привык. — Если ты не должен его сгибать… — и тут он почувствовал, как ее лицо вспыхнуло новым жаром. — Гарри. Значит ли тогда…       Ему не терпелось увидеть, к чему все придет. — Да? — Гарри, ты очень часто встаешь на колени. Когда мы… — Гермиона нахмурилась. — Но ты никогда не говорил… — Некоторые вещи того стоят, Гермиона. — Нет, если они причиняют боль твоему колену, Гарри!       Он подавил стон — знал ведь, что рано или поздно этот момент всплывет. — Право, я не возражаю — на самом деле, все совсем наоборот… — Что ж, — отрезала она стальным, решительным тоном. — Нам просто нужно проявить креативность. — Да? — Гарри откинул голову, глядя сверху вниз. — Я думал, тебе понравилось, когда я трахнул тебя сзади.       Ее румянец усилился — он почувствовал тепло на ладони. — Тебе не нравится, если я сверху? — Хороший аргумент. Но расскажи мне еще о том, как стать креативным, мне нравится, как это звучит… — Гарри, — она подтолкнула его, затем прижалась, касаясь носом его подбородка. — Ты можешь что-нибудь сделать? От боли? — Вроде, как бы, что-то вроде. Я делаю растяжки и физио. И у меня есть болеутоляющее зелье, если совсем плохо, и бальзам по месту на все случаи до и после, — Гарри провел пальцами по ее волосам. — Я делаю. — Хорошо, — Гермиона вздрогнула, сжавшись в его объятиях. — А что насчет долгосрочной перспективы? Ухудшится ли… со временем? — Да, — он повторил движение (потому что ему нравилось так делать, и нравилось, как это заставляло ее дрожать). — Особенно, если я, говоря словами целителя Де Сантоса, продолжу заниматься «хренью» — например, гоняться за преступниками». — Я понимаю, — она провела пальцами по его волосам в ответ, и на мгновение он задумался, каково будет, если снова их отрастить. — Как долго ты… когда ты покинешь Министерство?       Гарри сделал глубокий вдох и долгий выдох. — Я не уверен. Не обязательно сразу, — он провел губами по линии роста волос. — Мне нужно связаться с Минервой. Я хотел бы начать этой осенью, если смогу. Но нам не обязательно говорить об этом сегодня вечером.       Гермиона кивнула. Ее дыхание обдало его шею. — Ты расскажешь мне? О своем выздоровлении?       Многое произошло за эти годы. Достаточно, чтобы теперь Гарри мог услышать такой вопрос и обдумывать ответ, не желая бежать сломя голову в холодную, влажную ночь, бесконечную и пульсирующую, пока ноги не откажут и он не сможет дышать. Он покачал головой, его рука замерла на ее черепе. Она уже достаточно услышала от Рона и Салли. — Расскажу, но не сегодня. — Хорошо, — и теперь именно ее слова звучали как молитва. — Хорошо.       Гарри улыбнулся. Его рука прошлась по ее затылку, вдоль позвоночника, обвела бедра. Он мог бы прикасаться к ней так всю оставшуюся жизнь, и это никогда бы не надоело. — Вообще-то, я хотел кое-что спросить у тебя. — Да? — Как я могу называть тебя? Кроме твоего имени?       Она восхитительно вздрогнула, а затем легонько икнула. — Что… как хочешь. — Моя любовь, — он поцеловал ее в плечо. — Мой ягненочек, — в ключицу. — Безделушка, — в нос. — Нет. — Я попробую, — и сквозь тьму он мог чувствовать ее скупую улыбку — все, что он искал. — По одному за раз.       Гермиона вздохнула, ее дыхание перехватило только на мгновение. — Неисправимый. — Да, — Гарри откатился подальше вправо, потянулся к тумбочке, затем повернулся обратно, протягивая несколько салфеток. — Спасибо, — Гермиона высморкалась и вытерла лицо. Он задавался вопросом, буду ли утром ее глаза опухшими, или есть какой-то волшебный продукт для лица, созданный для таких вещей. — И спасибо за…       Молчание говорило так много, и он просто кивнул. — Давай спать? — Да, — она потянулась к нему, прижавшись к его руке. — Давай.       Они заснули в теплом, потном клубке. «Как щенки», — подумал Гарри, прежде чем скользнуть в знакомую, гостеприимную истому.

***

      Проснулся Гарри от того, что на шею навалилась тяжелая горячая гиря. Он моргнул несколько раз, лицо Гермионы выплыло перед ним. — Доброе утро, — она скрывала улыбку. — Доброе, — и чувствовалось что-то декадентское в том, чтобы лежать в этой постели с этой женщиной, а вокруг — мягкое серое утро. Он нахмурился. — Ты что-нибудь слышишь? — Нет, — но ее улыбка грозила вырваться на свободу. — А что? — Похоже на мотор, — Гарри начал шевелиться, и вместе с ним двигалась огромная пушистая тяжесть. Звук стал громче, и в уголке зрения промелькнул пестрый хвост. — Гарри, — теперь она определенно улыбалась. — У тебя появился друг.       Он нерешительно протянул руку и встретил очень знакомую пушистую спину. Лапа пробралась под его подбородок, и мурлыканье усилилось. Винни наклонился, громко понюхал ухо Гарри, затем начал лизать в щеку, продолжая мурлыкать. — Ах, — Гарри позволил обхаживать себя, косясь на Гермиону. — Он часто так делает? — Не со мной.       Винни продолжал еще несколько секунд, а затем, явно удовлетворенный, снова прижался к уху Гарри.       Гермиона закусила губу и взяла телефон. Гарри поднял бровь, глядя в камеру, и она хихикнула, делая снимок. — Пошли, — Гермиона соскользнула с кровати. — Завтрак!       Волшебное слово. Винни и Каспер, вынырнувший из-под одеяла, бросились к двери, оставив встающего Гарри потягиваться и зевать. — Ой, — Гермиона покраснела, надевая халат. — Ты… останешься в таком виде?       Гарри провел рукой по волосам, затем по животу и надел очки. — Это проблема?       Он постарался наклониться в сторону, предоставляя отличный вид на голую задницу. — Нет, — согласилась она немного поспешно. — Нисколько.       Они вместе приготовили чай и овсянку, и Гарри не ухмыльнулся тому, как она смотрела на него, как наблюдала. Будь его воля, они бы провели большую часть дня в постели. Что могло потребовать кое-какого убеждения, так как в офис должно вернуться послезавтра, но он был готов испытать свою удачу.       И тут из камина гостиной донесся громкий, многозначительный вызов.       Гермиона встретила его вопросительный взгляд и нахмурилась. — Я установила только срочные. Лучше пойду посмотрю, что там такое, — и вышла из кухни в гостиную.       Несколько мгновений спустя Гарри уловил звуки торопливого, лихорадочного разговора и последовавшие затем звуки облегчения. Он старался не подслушивать, хотя любопытство прожигало, как нож. Он занялся мытьем посуды, заварил свежий чай. Все в гостиной, казалось, улеглось, и он вошел туда с чашками в руках. — Кто это был?       Низкий, сдавленный вздох пронесся по комнате, и Гарри, подняв голову, увидел, что Гермиона уставилась на него с розовым и диким от ужаса лицом. А рядом — выглядевшая смутно знакомой невысокая женщина с длинными светлыми волосами, расширенными глазами и зажатым ладонью ртом. — О, — чашки дымились в руках Гарри. — Э… привет. — Черт возьми, — блондинка, повернулась к Гермионе и шлепнула по руке. — Ах, ты шалунья! Ты и не обмолвилась о чертовом Гарри Поттере!       Но Гермиона казалась неспособной к связной речи: просто стояла, замерев, с открытым ртом.       Весьма уместный поток воздуха напомнил Гарри о его нынешнем положении. — Я просто… — Нет, — слово оказалось тихим, злобным, и остановило его на полпути. — Ты никуда не пойдешь, пока я не получу объяснений.       Мозг Гарри достаточно разморозился, чтобы заработать на полную мощность. Несколько мыслей встали на свои места, главная из них — осознание того, кто стоит перед ним. — Верити? — Да, привет, — поздоровалась женщина. — Рада тебя видеть, я имею в виду, очень рада…       Гермиона зажмурилась. — Пожалуйста, прекрати. — Я бы и не мечтала, дорогая, — подмигнув, ответила Верити очень многозначительно. Она осмотрела тело Гарри вниз и вверх, усмехнувшись, когда он опустил чашки, прикрывая промежность. — Мне не терпится услышать, как все произошло. Пожалуйста, скажи, что замешано большое количество текилы и яростный секс. — Верити. — Что? Вполне разумное предположение. Неудивительно, что ты светишься, — заметила она Гермионе, бросив на Гарри еще один такой же взгляд. — Я бы тоже светилась, если бы он находился между моих ног. И ты заставила его заварить чай, — добавила, перекрывая бормотание Гермионы. — Очень необычно, очень по-домашнему. Я не могу вспомнить, когда в последний раз здесь появлялся парень. Как долго это продолжается? — Гарри, пожалуйста, иди в спальню, — Гермиона встала перед Верити, загораживая обзор. — Верити… — Никуда не уйдет, пока не узнает все подробности, — ответила Верити, подмигивая Гарри через плечо Гермионы. — …как раз уходила, — Гермиона посмотрела на свою лучшую подругу. — Убедившись, что со мной уже все в порядке, и я в целости и сохранности.       Верити фыркнула. — Я думаю. Видимо, он очень хорошо о тебе заботится…       Гарри оставил их, уйдя по коридору и игнорируя резкий свист, полученный в спину. Ухмылка угрожала расплыться по лицу и он попытался ее проглотить, потому что знал: Гермиона взбесилась бы.       Что ж. Имелись и худшие способы заявить о себе.