Часть 1

      Если Син — хладный ночной родник, порезы колючей хвои и янтарный блеск в приглушенной полутьме, то Ниалл — его полная противоположность. Тягучая, тёплая карамель на языке, жар костра под кожей и мазки летнего ветра. Он весь соткан из переливов на длинных локонах и бликов в предрассветных сумерках. Где-то там, за статностью звания и строгим взглядом, играючи, мелькают разводы ласковых касаний, что он дарит ей за плотной тканью изумрудной занавеси. Вдали от величественных стен и тяжкого груза ответственности.       Каждое слово — мимолетный всплеск его нагой души, что она ловит приоткрытыми губами. Так рьяно, отчаянно, словно моргнёт, и нега спадёт, унося жар влажных поцелуев вместе с первыми лучами солнца. Ниалл — желанный воздух для её своевольного, строптивого огня, плясавшего на кончиках пальцев. Ещё немного и он вспыхнет, жгучими всполохами мерцая в ярких, родных глазах. Опалит щеку там, где ложится крохотная ладонь. Сквозь туман шёпота ей видится, как стихия рисует руны на оголенной спине, вычерчивая её имя. Чтобы мир знал — его крепкие руки лишь для неё одной. Его шебутной, яркой Искорки.       Правила, уставы, законы, заповеди — Никкаль готова нарушить их ещё сотню, пожалуй, тысячу раз. Вновь и вновь, лишь бы «наказание» за неповиновение отдавало медовым привкусом на устах, а её имя рваными выдохами разрывало ночной воздух. Воздух, горящий безрассудным жаром их нагих тел под гулкое биение трепещущего сердца. Одного на двоих. ***       Он желает укрыть Никкаль от всего, даже от малейшего хлада ночной тиши, окутав шёлковым полотном объятий. Чтоб знать наверняка — ни одна живая душа не причинит ей вреда, не посмеет сорвать даже самый краткий стон боли с губ. Он готов быть ураганом, порывом яростного, воющего ветра для любого, кто позарится потушить её волевое пламя, медными подтёками обрамляющее непослушные волосы. Яркие, дикие, как и она сама. Но для него, пожалуй, они были велюром, что струится сквозь пальцы.       Глаза её — шаловливые васильки с вкрапинками жемчуга. Бескрайний небосвод для сочной зелени его собственных. Наверное, в них могут отражаться звёзды, что наблюдают свысока за их неспешным, робким единством. Ниалл почти не говорит — лишь изредка уточняет, как приятнее, лучше, невесомой нежностью отвечая на пылкое вожделение. Перед взором лишь холст с разлитым златом и запах миндальной стружки. Вся она — искусство во плоти, всплеск красок, мажущий его скулы кроваво-красным.       Нужная, желанная, его маленькая, бойкая Никкаль. Ниалл готов пятнаться, обжигаться и сгорать, лишь бы глас её — свирель юных клёст не стихал, разрезая пелену истомы вслед за касаниями ладоней. Там, где ненасытная жажда хмелит разум пуще вина. Сдерживаться сродни пытке, но он покорно внимаёт безмолвному ритму её тела — боится ненароком спугнуть поспешной, лихорадочной страстью. Не сейчас, не так скоро. Она важнее.       Простынь в его руке — скомканный хлопок, что вот-вот порвется. Сознание дымкой скользит на грани небытья, за которым алым горят щёки. Его. Её.       Утопать в ней — жить. Ловить пряный привкус на языке вместе с томным стоном, что она дарит ему. Сладостная, пьянящая нега близости дурманит, и кажется, что весь мир воплотился в ней одной.       В самой яркой звезде его души. — Я люблю тебя, Искорка.        Бесконечно крепко и всецело.