Часть 1

Здесь очень красиво. Почему-то поздней осенью ученики редко спускаются к берегам Черного озера. А даже, если и найдется парочка желающих, они не будут идти на поляну, почти полностью скрытую за деревьями, листья которых плещется в воде. Мрачно. Темно. Спокойно. Каждый шаг на пару с ветром вызывает шелест лежащей на земле листвы. Идеальное место действия для готических романов. Идеальное место для тайных встреч. Укромный уголок. Он показал ей его. Еще на втором курсе. Раньше они часто читали здесь, занимались, размышляли. Чаще молча, но вместе. Ей не хватает этих встреч, этого единения. У них были разные мысли, разные цели, мечты, представления о мире. Разные истории. Общим было принятие и понимание друг друга. Душевная близость. Иногда она приходит сюда. Одна. Нет, это не боль. Это горечь. Горечь течет в венах, смешанная с кровью. Вязкая, тягучая, мерзкая. Он такой отдаленный, такой чужой. С холодными и пустыми глазами. Ветер становится более жестоким, почти морозным. Воет. Она тоже хочет завыть. О своем больном месте, о причине своих ночных кошмаров. О пройденной точке невозврата. *** Двое неопытных детей, чей выбор был неправильным. Он хотел величия, а она следовала за ним. Верная приспешница. *** Было почти невозможно не начать оглядываться по сторонам, войдя первый раз в Большой зал. Эти парящие свечи и звездное небо на месте потолка иногда удивляли чистокровных волшебников, не то, что детей из мира маглов. Детей из мира маглов, которых в этом году было немного больше, чем в прошлом. Детей, среди которых был мальчик, который изо всех сил старался скрыть искренний интерес и восхищение залом. Войдя, он начал искать глазами мужчину, который пришел за ним в приют – профессора Дамблдора. Тот сидел за столом в конце комнаты, видимо, для преподавателей. Сидел и, встретившись глазами с мальчиком, отвел свои. А церемония распределения уже шла полным ходом. Первокурсников, стоящих возле большой говорящей шляпы, которая может быть сверстницей замка, судя по виду, становилось все меньше. Осталось где-то тридцать. А вдруг это ошибка? Если бы что-то было не так, его бы сюда просто не пустили, правда? Отстраненный. Будто его это не касается. А поджатые губы могут говорить как о волнении, так и о нетерпении. – Том Реддл! – слышит он свое имя. Незаметно выдыхает и подходит к стулу. Иногда Шляпа выкрикивала факультет сразу, иногда задумывалась. Было интересно, как долго будет распределять его. И не только ему. Профессор Дамблдор внимательно следил за Томом, который сидел спиной к нему. Видимо, они вели диалог в голове у мальчика, ведь прошло почти две минуты. Интересно, что же шляпа видит в этой темноволосой голове, что ее так привлекло, ведь профессор с первой встречи был уверен, что место Тома Реддла на Слизерине. «Сейчас ты должен выбрать свой путь. Сам. Я вижу, к чему у тебя предрасположенность, вижу откуда ты, и чья кровь течет в твоих жилах. Вижу, чего ты хочешь и знаю, что поможет тебе достичь своего желания. Тише, ты осознаешь со временем свои стремления. Подумай прямо сейчас. Чего ты хочешь больше всего?» Чья кровь… Кровь магла, что отрекся от своего сына. Загрязненная кровь. «Величие». – Слизерин! – выкрикнула наконец Шляпа, и дальний стол начал аплодировать. Церемония длилась еще минут пятнадцать. Затем речь директора школы. Голос его был негромким, но четким. Он говорил о роли учебы и репутации, о правилах и дисциплине. Представил нового преподавателя, пожелал всем удачи и пригласил к столу. Том очень хотел спать. Дорога заняла больше времени, чем мальчик предполагал, и была выматывающей. Свободных мест в купе не было, и пришлось сесть в общем вагоне за столик. Лодки, на которых первокурсники плыли по озеру, не вызывали симпатии, как и вода. Да и волнение сыграло свою роль. А еще профессор, который приходил за ним. Тома задела его отдаленность. Хотя чего он, собственно, ждал? Объятий? Глупо. *** Общаться было легко, вписаться в компанию было легко, стать «своей» было легко. Учиться было легко. Получить некую репутацию у преподавателей ответственной девочки было легко. Изображать заинтересованность в этой репутации тоже. Было скучно. Теодора хотела быть одной из лучших студентов курса, и это получалось. Конкурентом она могла считать разве что Тома Реддла, того молчаливого мальчика, но тот был нечистокровным, поэтому она не волновалась на его счёт. Вообще, об этом мальчике лишь немного известно. И это раздражает. *** Теодора не могла сказать, когда они начали близко общаться. Просто потихоньку шли к этому. Просто проводить время с Томом было интереснее, чем с другими. *** Она не помнит с чего началась их дружба и не может точно сказать, когда та переросла в нечто большее. *** Было жарко. Пар, исходящий от походящей на бассейн наполненной ванны, витал в воздухе, размывая взгляд. Но им и без него было бы трудно сфокусировать его. Покрывая поцелуями тела друг друга, они выпускали наружу тайные желание, выпускали спрятанных демонов. Просто отпускали себя. Давали спасть маске самоконтроля и отчужденности. Всплески и стоны наполнили комнату. Рваные вдохи, учащенный пульс… Медленные толчки ставали все резче. Они обменивались царапинами и засосами, давая доступ к своим душам. Доступ пустить по оголенным нервам эйфорию. И поцелуи. Глубокие, будто тягучие. – Я люблю тебя, – на выдохе, достигнув пика. Одновременно. *** Том Реддл жил в сиротском приюте миссис Коул в Лондоне. Там он и родился, в последний день 1926 года. Одиннадцать лет назад. Сироты часто интересуются своим прошлым, и мальчик не был исключением. От воспитательниц он узнал, что отца звали Том, а мать была «странной». Делится информацией они не спешили, хотя он напрямую никогда и не спрашивал. Просто слушал разговоры и делал выводы. У Тома не было друзей. Том редко говорил с другими детьми. Его боялись. И миссис Коул тоже. У него даже была своя комната, которая раньше была изолятором. Ее выделили, когда некоторые соседи по комнате начали впадать в истерики при его появлении. Когда люди опасаются или не понимают чего-то, они сами начинают нападать. Том любил анализировать поведение других детей, искать причинно-следственные связи. А когда на тебя нападают, то ты отвечаешь. И мальчик тоже однажды ответил. Том Реддл был молчаливым лгуном. «Что ты сделал с теми детьми в пещере, Том?» «Ничего, миссис Коул». «Зачем ты взял вещи Эмили Браун?» «Я никогда не трогал чужие вещи, миссис Коул». «Тебе нравится причинять боль другим, Том? Почему?» «Мне не нравится причинять боль другим, миссис Коул». Зато он был уверен, что миру нравилось причинять боль ему. Большую часть времени Том сидел в своей комнате, за закрытыми дверями. Он выходил на завтрак, обед и ужин, а потом возвращался и сидел в одиночестве, игнорируя шум голосов за тонкими стенами. Ему не было интересно общаться со сверстниками. Он был прилежным учеником, старательно изучал историю и математику. Том Реддл был «не таким». Он передвигал предметы силой мысли, он заставлял животных слушаться его, он шипел на змей, и они, кажется, отвечали. Мальчика часами заставляли молиться в часовне, надеясь изгнать этим его демонов. Он не плакал, когда его наказывали, а наказывали его сильнее, чем других детей. Смотрел отсутствующим взглядом в стену и молчал. Был ли Том Реддл сломан? Сломан или сломлен? Бесстрашный ребенок, что горел в пропасти неправильных решений людей, которые, по иронии, должны были быть самыми близкими. *** До отправления поезда было еще больше, чем двадцать минут, поэтому Теодора спокойно шагала мимо первых вагонов. Она была с родителями, которые негромко переговаривались между собой, и младшей сестрой. Это первый год Элеоноры в Хогвартсе. Людей было много, впрочем, как и всегда. Из знакомых она заметила разве что Лестрейнджа и Морана, закадычных третьекурсников. Уже в пятый раз девушка здесь. Она как раз заверяла мать, что присмотрит за сестрой, когда увидела Тома, который шагал в ее сторону. Том Реддл был ее близким другом. – Здравствуй, Теодора, – услышала она его голос и повернулась. Он приветливо улыбнулся, и девушка ответила тем же. Они крепко обнялись, ведь очень соскучились. Все каникулы у них не было возможности увидеться. – Привет, – Теодора повернулась к родителям. – Это мой однокурсник и близкий друг – Том Реддл. А это мои родители, – представила девушка. – Здравствуйте, – поздоровался Том. – Мистер Реддл, – кивнули родители Теодоры. Теодора решила, что пора занять места в поезде. Она попрощалась с семьей, и пошла с Томом. Хотелось занять купе, и поговорить. Купить тыквенных пирожков и расслабиться, наблюдая за сменой пейзажей в окне. Но нет. В этом году их назначили старостами Слизерина. А с почетом приходят и обязанности. Нужно встретится со старостами других факультетов, сделать обход по поезду… Стюард Бэддок почти сбил их с ног, крикнул о том, что их ждут в четвертом от машиниста купе, и побежал вперед. Бэддок иногда слишком волновался из-за мелочей, поэтому Теодора и Том просто пошли в названное купе, не думая, почему он носится по экспрессу. В четвертом от машиниста купе было собрание старост. Общие вопросы, приветствия новичков, график обхода по поезду. Теодора понимала, что свободного купе им уже не найти, а тут оставаться не очень хотелось, поэтому пара направилась в буфет. – Как твое лето? Как там магглы? – Неплохо. Лучше расскажи о том, что происходило здесь. «Ежедневный пророк» мне никто не доставлял. – Ничего интересного, – Теодора подперла подбородок руками. – Скандалы вокруг нескольких работников Министерства и десяток званых ужинов. У нас будет новый преподаватель прорицаний, мне отец сказал. – А что случилось с профессором Кверк? Им принесли чай. Никто из них не стал добавлять сахар. – Могу предположить, что он не выдержал ноши знания, если правильно интерпретировала насмешки дяди, – она пожала плечами. – В любом случая, жалко, что он больше не будет нас учить. Том фыркнул, а девушка ухмыльнулась. Она прекрасно знала, что парню никогда не нравился Кверк. – Я вижу, что в будущем твои глаза зальются кроваво-красной кровью, - он сказал это низким голосом, стараясь изобразить загробный тон преподавателя. – Может, кто-то проткнет твой глаз? – начала она насмехаться, отлично зная продолжение. – И твои решения будут тому причиной. – Значит ты сам проткнешь себе глаза. – Это могло бы иметь смысл, если бы он не напророчил бой куриц на Рождество в Большом зале. Они проговаривали эти фразы с десяток раз, но все равно смешно. А поезд несся вперед. Скоро нужно будет переодеваться в школьную форму. А поезд несся, оставляя за собой клубы дыма. Несся, оставляя позади их детство. *** – Лорд Волдеморт? – Лорд Волдеморт. Подтверждая, он сел на старый кожаный диван. В гостиной было пусто. Наверное, все спали. Или он сказал уйти. – Ты же не рассчитываешь, что я буду так тебя называть? – Теодора плюхнулась возле него, заинтересовано повернув голову. Том хмыкнул. *** – Ты доверяешь мне? – Да. – Да, она верила. Безоговорочно. Верила и надеялась, что эта вера не сломает ее. Он улыбнулся. Она слишком любит звезды, чтобы бояться ночи. Она слишком привязана к Тому, чтобы бояться его демонов. – Пойдем со мной. Он рассказал ей о Тайной комнате. Он показал ей ее. И это захватывало. Накрывало волной, заставляя уйти под воду, оставляя надежду всплыть. – Закрой глаза, – произнес он над ее ухом, – и ни за что не открывай. Она послушалась и услышала шипение. Змеиный язык. А потом другие звуки. Будто удар камней, а после движения. Что-то очень большое приближалось. – Чувствуешь это? Это он, – парень вновь сказал что-то змее. – Дотронься. Не нужно бояться, он тебя не тронет. Тварь, скрытая в Тайной комнате, сейчас была в метре от нее. А Том, стоящий сзади, взял Теодору за руку и приложил ее к бархатной, ни теплой, ни холодной коже. *** – Ты же знал, что я догадаюсь, – Теодора повернула голову так, чтобы было удобнее смотреть ему в глаза. Они были на своей поляне. Наслаждались июнем. Том прижался спиной к дереву, а она положила голову ему на колени. – Знал. Вот так просто утверждает то, что могло бы погубить его. Если бы она захотела, конечно. Они оба знали, что Том не хотел этого. Девчонка виновата сама. Не выйди она тогда из кабинки, ничего бы не случилось. Жила бы себе дальше, периодически плача из-за издевательств однокурсников, ненавидя себя и мир вокруг. Это продолжилось, но теперь она не живет, а существует. Плавает в бачках унитазов и затапливает присвоенный туалет. Его пальцы перебирали волосы на голове Теодоры. – Ты бы хотела быть бессмертной? – тихо спросил парень. Мимо пролетели две бабочки. Будто соревнуясь, кто более быстрый. Медленными были обе. Трепет их крыльев вызывал жалость, не восхищение красотой. – Зависит от сорта этого бессмертия, – она продолжала смотреть, как насекомые старались взлететь выше, как трудно им это давалось. – Быть седой, морщинистой и слабой, но жить веками? Вечная молодость? Несколько жизней? – Скажи, чего бы ты хотела, – ответил Том. Теодора не знала, что преподнесет ей жизнь. Просто верила, что это не просто так. Не просто так она сейчас здесь. Здесь. В этом месте. Прямо сейчас. Не просто так она учила древние руны, не просто так проснулась утром и съела банан. Это ее роль. Это важно. – Не знаю, – так просто и так сложно. – Но я хочу жить. Точно не существовать, как та девчонка из туалета теперь. Вряд ли я бы стала призраком. Но и умирать не хочу. – Я тоже не хочу умирать. – Хочешь составить компанию той плаксе? – с усмешкой спросила Теодора. Она снова повернула голову к нему, оставив в покое бабочек, что приземлились на цветок, и встретила ответную ухмылку. – Знала бы она, что ей всего-то нужно умереть, чтобы привлечь твое внимание… – Нельзя насмехаться с чужого горя. Жизнь слишком жестока, горька и болезненна, чтобы не отвлекаться на насмешки с чужой беды. – Конечно. Некоторое время они молчали. Было так спокойно и приятно. Запах свежести будто витал в воздухе. Ей нравилось вдыхать его, пускать в себя, наслаждаться моментом и осознанием того, насколько он краток. Нельзя было сказать, сколько времени прошло точно. Минут двадцать где-то, и парень решил возобновить разговор: – Диппет опять отклонил мою просьбу остаться на лето в замке, – произнес он будничным тоном. Будто между прочим. Будто его это не особо касается. Будто. Том Реддл жил в маггловском сиротском приюте. Директор Хогвартса не мог позволить несовершеннолетнему волшебнику оставаться в школе в период летних каникул, каким бы исключительным не было его положение. А Теодора, как не упрашивала родителей, не смогла добиться разрешения пригласить парня к себе на лето. – Там очень плохо? – спросила девушка, взяв Тома за руку. – Ты никогда не рассказывал… Отношения Теодоры с семьей оставляли желать лучшего. У них были разные приоритеты и взгляды. Идея долга перед предками не вызывала в девушке того праведного трепета, который ожидался. Но у нее был дом. Ей присылали подарки на день рождения и Рождество. Родители писали ей письма. У нее были люди, чьи ожидания Теодора должна оправдать. Том же был один. Один среди незнакомцев, среди магглов, для которых мальчик всегда был «не таким». Наверное, это больно. Он будто обдумывал что-то. Будто решал, стоит ли. – Когда мне было семь, дети из приюта, другие сироты, решили, что будет забавно отвести меня на задний двор и пихнуть прямо в змеиное гнездо, – к удивлению, начал он. Черт. Теодора хотела сесть, посмотреть глаза в глаза, прочитать, какие эмоции сейчас бурлят в нем, но осталась лежать, направив взгляд на ромашку. Том продолжал: – Я не очень четко помню тот момент. Только то, что было страшно. Только ненависть и свой страх, – на мгновение он остановился и вдохнул. – А после голоса. Десятки голосов. Я не мог понять, откуда, почему и что мне делать. Они шептали, а змеи ползали возле меня, ползали по мне. А дети хохотали. Будто не слышали ничего необычного, – он хмыкнул. – Конечно они не слышали. Глупые и жалкие магглы. Зато потом смеялся я. Когда увидел испуг на их лицах, где было осознание, что вот она. Вот расплата. Нет, это сильнее, чем она. Девушка резко поднялась и продолжила слушать с нового положения. Черт возьми. Маленький и напуганный Том. Том, над которым издевались. Том, который не знал, что делать. Сжавшийся Том, что с испугом слушал голоса, которые смешивались со смехом его обидчиков. Это точно больно. Это сильно. Но это не конец рассказа. Парень со стеклянным взглядом, будто погрузился в те события, вел дальше: – Они говорили мне отбросить страх. А я отвечал. Конечно, я думал, что говорю нормальным языком, но, видимо, нет, ведь непонимание и страх в глазах тех, кто решил пошутить так, был огромным. А я улыбался, – Том и сейчас улыбался. Холодно, жестоко. – Теперь я хохотал, смотря, как они убегают, как змеи окружают их. Некоторые начали плакать. Он будто вынырнул из тех событий. Его глаза вновь стали живыми, его глаза смотрели в ее, а ужасная ухмылка исчезла. Теодора улыбнулась и взяла его за руку. Мол все хорошо. Я с тобой. Это позади. – Когда я был младше, меня часто запирали в изоляторе. Как наказание. Позже он стал моей комнатой. Неофициально, конечно, но все же. Одиночество было приятным. Ей очень хотелось обнять Тома, но он еще не закончил. Ему нужно рассказать еще. Вылить это из себя. – Странно, все твердили, что я «ненормальный», но, когда я сам говорил о том, что не такой, как все, меня наказывали. Это до невозможности больно. Теперь глубокий вдох сделала она. И не было уже той свежести, что витала в воздухе; была только чужая боль. Теодора резко подалась вперед и обняла парня. Крепко, прижимая к себе. Будто хотела защитить от жестокого мира. Так смешно. Пусть и косвенной, но он стал причиной гибели девочки недавно, а она хочет его оградить от боли и детских травм. *** – Я убил своего отца. – Жалеешь? – спросила Теодора спустя несколько минут. Опять этот вопрос. Будто ее волновало не то, что он отнял жизнь, а то, мучает ли его совесть. Скорее всего, так и было. Некоторое время они сидели в тишине, нарушаемой потрескиванием в камине. – Твое кольцо… Это второй? – Да. *** – Возьми его, – протягивает он золотой медальон, держа за длинную цепочку. И взгляд серьезный, прямой. Глаза в глаза. Она знает, что это за медальон, знает, что в нем спрятано. – Том, пожалуйста… Пожалуйста, убери его. Пожалуйста, остановись. Том, достаточно, пожалуйста. Это третий, это слишком много. Пожалуйста, давай вернемся назад, всего на год. Пожалуйста, не думай, что я… Что я? Как же горько. Он хватает ее руку и кладет медальон на открытую ладонь. Она возвращает предмет ему, вкладывает обратно в руку владельца. Парень снова передает. Резко, дерганные оба. Нервные. И до сих пор не отрывают глаз друг от друга. Горько. Это начало их конца. Она чувствует холод украшения, что лежит на ее ладони. Чувствует холод рук, которые лежат поверх. Это начало их конца… Она сжимает медальон. *** Он не приглашал ее на прием у Слизнорта. Будто то, что она с ним, было негласной истиной. Верная приспешница. Он не приглашал ее, просто подал руку перед входом в зал. А Теодора приняла. Взглянула в глаза, которые, замешкавшись на секунду пропустили что-то похожее на сожаление и вернули привычную пустоту, и вложила свою ладонь в его. Горечь. Постоянная горечь, что, кажется, въелась в девушку. Она помнила их первый бал. Помнила прикосновения, живые глаза, то, как они танцевали, как переглядывались из разных концов зала. Весь вечер они вместе. Ходят рука об руку, общаются с гостями. Улыбаются. Так близко. И так далеко. Это важно. Завести полезные знакомства. Произвести нужное впечатление. Мышцы лица уже болят от показушной приветливости. Господи, как же сильно она скучает по Тому. По молчаливому мальчику, который хотел доказать всем, что он чего-то стоит. По мальчику, душа которого цела. *** Тот момент, когда ты наконец осознаешь. Он не вернется. *** – Я не хочу принимать в этом участие. Ни один из них не собирался отводить свои глаза. Борьба взглядов не позволяла тем, кто находится в этой комнате нарушить молчание. Она была из тех, кто без угрызений совести вырывает бабочкам крылья от скуки. Бабочкам или людям. Для игры. Он восхищался этим. Теодора вырывала крылья другим, но не позволяла причинять боль себе. Не позволяла никому, кроме себя. Он видел шрамы. Теодора была результатом нехватки любви. Теодора жестока и опасна, но она не причинит вреда ему. Слишком привязана. Как и он. Даже такой. Даже сейчас. – Выйдите все, – сказал он, продолжая всматриваться в голубые радужки напротив. Спустя меньше, чем минуту, они стояли в одиночестве. Прошел всего год после окончания Хогвартса. Всего год, и она осталась единственной, кто обращался к нему по имени. – Я не хочу принимать в этом участие, – повторила девушка. – Почему? Она почти привыкла к безразличию в его голосе. Почти. – Мне больно, - его глаза были холодны, как и он сам. Том стоял, как неживой. Как восковая фигура. – Я не хочу, чтобы мне было больно. Отпусти меня. Вот так просто и по-детски. Она не хочет, чтобы ей было больно. Ты причина ее боли, Том. – Тебе больно? – Конечно, он понимал. – Помнишь второй курс? Нашу клятву? Кивок. – Сдержи свое слово, – продолжила Теодора, – не дай мне страдать. Даже от твоих собственных рук. Она сглотнула. Теодора всегда была с ним. Пока это напоминало жизнь, а не танец с тенью. - Мне не хватит сил уйти самой, Том. Девушка всегда была бледной и худой, но, если раньше это было красиво, то теперь она выглядела болезненно. Прозрачная. Как и нити, что связывали частицы его души. Она и была этими нитями. Она стояла на пути восхождения Темного Лорда. Помеха, к которой он возвращался. – Мне жаль. – произнес мужчина. Это был Том? Неужели это проблеск ее Тома, что рассеялся, как Теодора думала, в Волдеморте? Она не могла плакать. Хотела и не могла. А он вел говорил дальше: – В другой жизни, Теодора, мы… – Да, – тихим голосом ответила Теодора, – я знаю. У Лорда Волдеморта впервые в жизни затряслись руки, держащие волшебную палочку. Это мгновение тянулось слишком долго. Вдох-выдох они разделили на двоих. – Мне жаль, Том. – Конечно, он понял. Понял и резким движением руки вызвал смертоносный луч, который ударил Теодору в грудь. Он не смотрел на тело, которое мешком свалилось на пол. Впился взглядом в стену и часто-часто моргал, пока не закрыл глаза в полном изнеможении. Она все-таки сделала ему больно. *** – Давай поклянемся, – заговорщицким тоном начала Теодора. – Мы никогда не позволим страдать друг другу. В жизни так много боли и печали. Иметь человека, которому ты можешь полностью доверять, необходимо почти так же, как дышать. Им всего двенадцать, и им нужна уверенность. Одинокий мальчик и сломанная взрослыми девочка. Они отчаянно нуждаются в якоре в этом мире. И они готовы стать якорем друг для друга.