Часть 1

«Господство добродетели может быть достигнуто только с помощью тех же средств, которыми вообще достигают господства, и, во всяком случае, не посредством добродетели». Ницше       Словно одержимая, я не переставала без устали крутить в своей голове эти слова, когда пришло время выбирать сторону. Эти же слова повторяла себе, когда слышала пронзительные крики умирающих на поле битвы, когда видела оторванные конечности и растерзанные тела некогда близких мне людей, когда смотрела в глаза пленным, идущим на казнь. И эти слова нашептывала будто молитву, когда, стоя по правую руку от мужчины, что теперь являлся венцом мироздания и победителем в этой беспощадной войне, слушала, как много ангелов и демонов погибло в сражениях, сколь значительны и велики наши потери. Как же сильно хотелось убедить саму себя, что я поступила правильно, выбрав Мальбонте. Что все мои действия были ради тех самых пресловутых равновесия, справедливости и добродетели, а не потому что вся моя сердобольность и мораль являлись лишь пустыми словами и мгновенно куда-то улетучивались, стоило только губам смертельно опасного полукровки оставить свой роковой отпечаток на моей коже — поцелуй сродни клейму. И я наконец сдалась. Перестала себя нагло обманывать, решив жить дальше, пусть даже с чувством стыда и сожаления. Просто позволила ослабить разъедающий разум всемогущий контроль и наконец отдаться тому, к кому так тяготела моя уставшая от противоречий душа. Признала, что плевать я хотела на чертово равновесие. И даже если бы новоиспеченный правитель решил дотла испепелить вселенную сразу же после своего прихода к власти, то мне бы было по большому счету все равно. Я выбрала свой путь и была как никто иной причастна к наступлению эры правления, как его нарекли в народе, Чёрного короля. Темной эры. Он взял власть силой, оставив за собой кровавый след, и я была уверена, что править он будет так же — на крови. Нестерпимые и долгие страдания порождают тиранов. Нестерпимые и долгие страдания породили Мальбонте. И у меня не было ни малейшей надежды, что с его приходом к власти воцарится мир. Нет. Мира не было даже в самой душе Чёрного короля, не говоря уже о том, что он нёс вовне. Кровь и пепел. Вот какой вкус у его победы. Спелый личи. Вот какой обманчиво сладкий вкус у его поцелуя. По-детски сладкий. — Ты всегда на боль отвечаешь болью, а на зло — злом, — рассуждала я вслух, надевая на себя расшитое сапфирами — о ужас, камнями вечной преданности — платье, приготовленное специально ко дню коронования. — А чем я отвечаю на добро? — Судя по тому, как вызывающе искривились его губы и саркастично выгнулась угольная бровь, он не ждал от меня ответа на свой вопрос, лишь продолжил застегивать под горло грубый форменный камзол, что так предательски портил своей строгостью его утонченный силуэт. Нет, надевать на столь ладное привлекательное тело закрытые костюмы — преступление. Была б моя воля, я бы вообще запретила ему одеваться… — Сегодня ты официально взойдёшь на престол. Что будешь делать дальше? — Корсет неприятно давил талию, но я не придавала данной мелочи значения, ведь платье было сшито специально к этому знаменательному событию, что я ждала с таким ужасом и трепетом одновременно. А ещё с большим ужасом и трепетом я ждала возбуждающего треска сияющей ткани этого самого платья под сильными пальцами моего повелителя ночью после церемонии. — Сможешь ли быть милосердным правителем, зная, что большая половина бессмертных тебя ненавидит и имя твоё до сих пор сродни ругательству? — К тем, кто принимает меня с мечом, я всегда иду в трауре. — Эти слова утолили мое любопытство донельзя. Боги, мое чудовище ничуть не собиралось меняться! На зло — злом, на жестокость — жестокостью. Мальбонте всегда давал миру ровно то, что сам мир давал ему. Ох уж это его врожденное чувство равновесия, извращённое до совершенства… После церемонии, лёжа на жилистом плече своего мужчины, что теперь стал признанным хозяином ада, небес и подлунного мира, я улыбалась и, поглаживая пальцами обнаженную гладкую грудь, вырисовывала на совсем лишенной загара коже невидимые, ничего не значащие узоры и почему-то думала, что завтрашний день уже не наступит. Ночь теперь будет длиться вечно, небо заалеет, разольется огненным дождем, завянут цветы и птицы больше никогда не запоют, плоды на деревьях сгниют и станут отравленными, а звёзды растеряют свой былой блеск, ведь победу одержал Чёрный король. Чёрный король — враг света, отец скорби. Но завтрашний день все же наступил, яркими лучами ворвался сквозь занавески, заиграв зайчиками на моих ресницах. Солнечный свет был все таким же ослепительным, как и прежде, а цветы благоухали все так же раздражающе приторно. Небо не упало на землю, птицы не замолчали. Ни сегодня. Ни через год. Ни через пять и даже десять лет. И тогда в моем сердце поселилась назойливая тоска, гремучей змеей ползающая день ото дня за мной по углам комнаты и коридорам замка. Я спала с Мальбонте самозабвенно, теряя связь с реальностью, дотла сгорая в его неукротимой страсти, но стоило ему только разомкнуть объятия, как в груди моей снова начинало гноиться, закисать и тухнуть тупое безысходное отчаяние. Я злилась на Мальбонте, проклинала шепотом, мне жизненно необходимо было винить его во всех смертных грехах. Я так страстно хотела избавиться от чувства вины за мое вероломное предательство близких людей, что буквально срослась с маской жертвы… Расстегивая пуговицу на его брюках, соблазняя откровенными нарядами, развязно танцуя для него, опускаясь перед ним на колени, я судорожно пыталась убедить себя, что все это мне претит. Да. Так претит, что хочется снова, и снова, и снова… И чем сильнее я пыталась убедить себя в том, что кроме тьмы в душе Мальбонте больше ничего нет, что все, к чему он прикасается, обращается в пепел, тем в большее недоумение меня приводило то, как стремительно менялось все вокруг к лучшему под его началом. Он был строгим правителем, непредсказуемым и радикальным, но отчего-то не жестоким и весьма справедливым, а, что самое ужасное — участливым. Вместо ожидаемых всеми деспотизма и тирании, он взялся строить новый мир с практически детским энтузиазмом и абсолютно трогательной наивностью. Казалось, будто он принялся творить ту самую реальность, о которой сам так мечтал, будучи ещё ребенком. Чёртово Мальбонтово равновесие теперь ощущалось в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом… Гуляя по преобразившимся городам, восстановленным паркам и садам, наблюдая за играющими детьми и счастливыми лицами окружающих, я испытывала что-то сродни негодованию. Как же мое чудовище, будучи абсолютно не в себе, смогло выполнить все данные обеты и прекратить кровопролитие? Вместе с тем, как менялся этот мир, преображался и сам Мальбонте. Я не особенно следила за этими трансформациями, ведь его личность интересовала меня исключительно бессонными, голодными до ласки ночами. Его губы были мне важны только тогда, когда они касались моей распаленной кожи, а не когда произносили вслух его личную, тяжелую для понимания философию. Руки его интересовали меня лишь тогда, когда раздвигали в стороны мои ноги, принося блаженство, но не тогда, когда они подписывали очередные указы, сжимали холодную рукоять меча или вершили правосудие. Его глаза интересовали лишь тогда, когда в них бушевала порочность, неконтролируемая страсть и возбуждение, но не тогда, когда они были полны благоразумия, тревоги, тоски. Но все же, как бы тяжело мне ни было это признавать, Мальбонте был чертовски хорош на своём посту. Он был рождён, чтобы стать королем. Две древних крови смешались в его жилах, обязав возложить на его голову царственный венец и венец мученический единовременно — он принял тот и другой и нёс с достоинством. — Нельзя видеть свет без тьмы, видеть красоту без уродства. Нужно столкнуться с великим злом, чтобы узнать, что такое великая доброта. Не зря говорят, что опыт святости, может быть, самый болезненный из всех, — шептал он, заправляя мне за ухо выбившиеся из прически кудри, вплетая в волосы алые цветы, что от касаний его ладоней распускались все пышнее. — Я не понимаю твоих речей, Мальбонте, но они сладки. Всегда сладки, но за этим обычно следует добрая порция остроты и горечи… — Губы невесомо прошлись по кончикам его пальцев, испачканных цветочной пыльцой и оттого имеющих характерный привкус мёда. — Ты скоро поймёшь меня. Хочу верить, что поймёшь… — уголок губ Мальбонте привычно пополз вверх, искривляя его рот в подобие ухмылки, какой-то беззлобной и лишенной сексуальности, похожей на защитную маску, что автоматически скрыла его истинные эмоции, — Ты ненавидишь меня за смерти друзей. Ненавидишь меня и, что самое ужасное, ненавидишь себя. Причём себя намного-намного больше. — я будто одержимая прижалась губами к его ладони, ткнулась в неё, пряча лицо, нарочито игриво куснула за подушечку большого пальца — избегать серьёзных разговоров с ним путём перевода нашего общения в горизонтальное, более интимное положение, было моей давней привычкой, ведь в его объятиях я чувствовала себя намного комфортнее, чем под тяжелым, мрачным взглядом, пронизываемая вибрациями его ледяного голоса, — Я не хотел их смертей, но они отвергали все мои предложения раз за разом, были глупы и стремились воевать за пустоту и деградацию. Посмотри… — развернув меня, он прижался грудью к моей спине, а рукой властно сжал подбородок, заставляя внимательно смотреть с высоты на город, что раскинулся у подножия цитадели. — Смотри. Я не принёс с собой боль и разрушение, а наоборот дал бессмертным возможность двигаться вперёд. Можешь заниматься самообманом столько, сколько твоей душе угодно, но ты прекрасно понимаешь, что я хороший правитель. — Да. Тебе подчиняется свет и тьма, ты успокаиваешь штормы, повелеваешь чудовищами, птицами, зверьми. Ты признан и демонами, и ангелами, и потому достоин места, которое занимаешь… — я уперлась руками в изящные каменные перила, к которым так ощутимо прижимало меня сильное, жилистое тело. Мальбонте был прав, город, на который мы смотрели с балкона самой вершины цитадели, действительно был прекрасен, совсем не такой, как при старом правителе. — Война была необходима, но не думай, что в моей душе нет места скорби о павших. Я всегда готов понести расплату за каждую смерть по моей вине, но пока не пришло время этой расплаты, я обязан чтить память погибших и стараться быть тем правителем, которым они могли бы гордиться. — глубокое дыхание у моей макушки стало совсем горячим, а сердце в груди застучало как после укола адреналина, предательски выдав мое состояние, граничащее с истерикой. Если бы я могла, то я бы зарыдала прямо здесь и сейчас, на этом красивом балконе, глядя на красивый город в руках красивого мужчины. Я бы плакала, била его по щекам, колотила бы в грудь и кричала. Кричала бы все, что приходило в голову: обвинения, ругательства, оскорбления — все самое ужасное, что только могла прокричать, и плевать, что он этого и не заслуживал… — Твоих друзей ждала смерть вне зависимости от того, поддержала бы ты меня или нет. Я не раз говорил, что выиграю эту войну в любом случае, поэтому прекрати заниматься самобичеванием. — Я не могу… не могу себя простить. — Нужно быть честной и смелой девочкой, глупышка Вики. На войне ты оказалась на распутье, но оба пути несли в себе одну только тьму и погибель. И мой путь и путь твоих друзей тоже… — как же мне не хотелось продолжать это слушать, ведь он был до омерзения прав. Каждое слово, произнесённое этими жестокими устами, било в самую цель, заставляя ёжиться и ломаться в крепких мужских объятиях, — Выбрав одну из сторон, ты бы осталась либо голодной, либо пресыщенной. На их стороне — нестерпимо голодна, а на моей — пересыщена до тошноты. Такое всегда бывает, когда безальтернативно выбираешь из двух зол. За моей спиной раздался мягкий, ироничный смех — столь редкий гость в эмоциональной палитре Мальбонте. Обернувшись, я подняла взгляд, внимательно вглядевшись в лицо своего короля. Прекрасного короля. С острыми, драматичными скулами. Губами, с идеально очерченной аркой Купидона, гладкими на вид, вызывающе-приоткрытыми. Породистым ровным носом и пытливыми глазами, светящимися в лунном свете подобно осколкам чёрного кварца. Наверное, я не жалела ни об одной смерти и вообще забывала обо всем на свете в те секунды, когда смотрела в эти его колдовские омуты чертовски сложной для понимания души… — Десятилетие я служил миру верой и правдой, искупал свои грехи, да так увлёкся, что совсем не заметил, как прекрасная, дорогая мне девушка, всегда стоящая подле, день за днём испытывает столь сильные страдания и боль. Точнее заметил, но поздно придал этому значение. — если бы я могла закричать ему: «Заткнись!», то я бы закричала, но у меня не было такого права, поэтому я продолжала слушать его с таким же роковым вниманием, как бандар-логи Каа, — У меня тоже есть потребности, маленькая Вики. Потребности, которые я так и не удовлетворил за тысячи лет своего существования. Я нуждаюсь в том, чтобы во мне видели что-то помимо зла. — Глядя на тебя, я вижу лишь кровь своих друзей, окропляющую твою белую кожу. Твои руки в их крови, твоё лицо и губы тоже. Как же мне увидеть в тебе ещё хоть что-то? В его эмоциях я разбиралась с большим трудом, поэтому достоверно считать реакцию мужчины на столь колкие слова я не смогла. Казалось, он не изменился в лице и не придал значения сказанному, но воздух вокруг нас почему-то стал раскаляться, а на языке заискрилась полынной горечью его энергия. — По-настоящему можно знать только того, кого любишь. — он сказал это абсолютно несвойственным мечтательным тоном где-то на грани слышимости, будто смущаясь произносить такое вслух, поцеловал меня в лоб чрезмерно нежно, растягивая время, кажется, думая, стоит ли говорить дальше, но все же продолжил, — Я не лелею мечту о том, чтобы ты любила меня. Нет. Я не столь безрассуден. Но, если отвлечешься от бесконечного самокопания и освободишь сердце от скорби, то сможешь посмотреть на меня незамутненным взглядом… Он уходил неслышной поступью, как всегда по-кошачьи грациозно, оставляя меня один на один со своими мыслями на пронизываемом ветром балконе. И лишь в дверях остановился и бросил негромко, взглянув через плечо: — Не бери в голову ничего кроме цветов, лунного света и пения птиц. Это моя голова пусть будет навечно забита мыслями об искуплении. А ты достаточно страдала, поэтому прости себя и живи счастливой жизнью, девочка. Никогда не понимала, о чем он говорил, но сегодня поняла. Отравилась его путанными речами так сильно, что решила хоть раз последовать советам безумца, сбросить с плеч непосильное бремя вины, покинуть свою опостылевшую раковину и, наконец, в полной мере принять то, к чему привела череда моих роковых решений. Принятие — теперь новое слово в моем лексиконе. Пугающе слово, но такое необходимое. Принять Мальбонте — звучит подозрительно неосуществимо. Полюбить Мальбонте — звучит фантастически ужасающе. Но я твёрдо решила присмотреться к нашему Чёрному королю. И за ним оказалось интересно наблюдать. Например, первым моим открытием стала его улыбка. Никогда бы не поверила, но он умеет улыбаться. Очень редко, но умеет. Нет, не ухмыляться, а по-настоящему улыбаться. Иногда одними уголками до милых заломов на щеках, иногда широко, обнажая белые зубы, всегда при этом непроизвольно прикрывая рот рукой, будто стыдясь, что кто-то увидит эту его необычную эмоцию. Ещё оказалось, что результаты его правления так впечатляют не потому, что все в мире налаживается как-то само собой. Нет. Мальбонте действительно горел какими-то абсолютно удивительными, прогрессивными идеями и был готов превращать их в жизнь. Он был как чертов Данко, что вырвал горящее сердце из груди ради тех, кто этого даже не ценил, и нёс его над своей головой, прокладывая путь вперёд, не обращая внимание на презрение и неодобрение окружающих. Он работал на износ, не покладая рук, посещал даже самые отдалённые уголки своих владений, чтобы ничто не ускользнуло от его взора, лично помогал нуждающимся, беспрепятственно принимал тех, кто просился к нему на аудиенцию. Отдавал служению всего себя. А когда возвращался в покои, то от усталости, не раздеваясь, валился на не расстеленную кровать, даже не удосужившись убрать с неё хаотично раскиданные свитки и книги, что он кропотливо изучал в свободное время. Мы никогда не спали с ним в одной комнате. У меня всегда для этого были свои покои. Я приходила к нему лишь тогда, когда желала забыться и получить свою дозу наслаждения. Но сразу после того, как мое тело сотрясалось от очередного красочного оргазма, я покидала его постель, поэтому никогда не видела его спящим. Зато теперь увидела. Спал он чутко, но из-за сильной усталости часто терял во сне бдительность, поэтому я бесшумно проникала в его комнату, садилась у изголовья и смотрела, как тревожно бегают за закрытыми веками его зрачки, как подрагивают короткие, густые ресницы, как ломано, до морщинок сводятся на переносице брови и, как нервно длинные пальцы сжимают простынь. Ему часто снились кошмары. Полуночные страхи Мальбонте интересовали меня столь сильно, что однажды я не выдержала и сдалась своему любопытству. Прокравшись к нему спящему, обхватила мужскую руку своими ладошками и заглянула в его сон. Боюсь, что это был не кошмар, а одно из его далеких воспоминаний: Под лопатками острые, холодные камни, на грудь давит что-то тяжёлое, медленно проламывая рёбра, заламывая их внутрь, доставляя непередаваемую боль, когда рвутся ткани легких и других органов. Вверх по трахее и пищеводу противно поднимается вязкая тягучая кровь, но вытечь изо рта не может — он забит сырой землей. Землей также забиты пустые глазницы. А невыносимая, настырная тяжесть, словно поршень, уже продавила всю грудную клетку до самого позвоночника. И вот уже слышится его пронзительный хруст. От захлестнувшей в дыхательные пути крови плохо. Плохо от переломанных костей. Плохо так, что не описать словами. Плохо так, как не выдержал бы никто во вселенной. — Нет в тебе света, мальчик. Отродье ты тьмы… Видимо, для Мальбонте такие сны не были диковинкой. Он проснулся, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и со спокойным лицом приступил к своим ежедневным обязанностям. Я же несколько недель билась головой о стены в безумии, пытаясь избавиться от вкуса земли и крови во рту, от чувства удушья и боли в позвоночнике. Больше в его сны я не заглядывала, но зато теперь отчетливо понимала, почему он предпочитал спать столь мало, проводя свободные вечера за иными занятиями. Однажды он вошёл в башню, в которой раньше держали Бонта. Медленно, в каком-то несвойственном состоянии нерешительности поднялся по крученой лестнице, неуверенно коснулся пыльных перил, долго стоял в раздумьях у массивных, захлопнутых наглухо дверей с защитным руническим ставом, но так и не решился зайти внутрь комнаты, резко развернулся на каблуках и быстрым шагом покинул место своего заточения. Спустя время, он приказал и вовсе сровнять эту башню с землей — единственный его эгоистичный приказ. Шли дни, которым уже потерялся счет, а я все смотрела на него. Не подходила близко, не разговаривала, лишь наблюдала издалека. А он не подходил ко мне. Только при встрече приветственно кивал головой и быстро отводил чёрный задумчивый взгляд. Как-то в замке я увидела необъяснимое: багряные пушистые пёрышки были раскиданы по полам коридоров и комнат. Эти пёрышки я узнала бы из тысячи, поэтому была слишком озадачена тем, почему Мальбонте так стремительно их теряет. Прислуга замка то и дело проводила уборку, суетливо собирая всё с полов, чтобы ни у кого не посмело закрасться подозрение, что король чем-то болен. Сам Мальбонте делал вид, что ничего не происходит, однако совсем перестал раскрывать свои широкие крылья, оставляя их плотно прижатыми к спине, чтобы не демонстрировать последствия загадочных потерь. — Доброй ночи… — Я пришла в его покои без приглашения, прошелестела босыми ногами по мягкому узорчатому ковру и остановилась, расслабленно опустив руки вдоль туловища. — Доброй ночи, — в ответ слишком тихо, по слогам, произнёс сидящий в кресле мужчина, отложив в сторону толстую книгу в старинном диковинном переплете, которая, судя по тому, как мало листов оставалось до её конца, была почти прочитана. Он пробежался по моему телу глазами немного механически, абсолютно не меняясь в лице. Его взгляд не задержался ни на моих практически обнажённых ногах, ни на моей призывно просвечивающейся сквозь тончающую ткань платья груди. И говорить он больше ничего не стал, а лишь выжидающе подпер подбородок костяшками пальцев. — Я посмотрела… — голос смущённо дрогнул, но я глубоко вдохнула и более решительно продолжила: — Посмотрела незамутненным взглядом, как ты и просил… Мальбонте вскинул брови, удивлённо моргнул, будто тестируя происходящее на реальность, а затем совершенно несдержанно искренне рассмеялся, прижавшись губами к тыльной стороне руки, чтобы хоть немного скрыть улыбку. — А я-то всё думал, почему ты ночами возле моей кровати околачиваешься, спать мешаешь… — на то, чтобы почти детский смех снова превратился в серьезную и даже жесткую гримасу, ему понадобилось несколько мгновений, он любопытно сощурился и посмотрел на меня. — И о чём теперь думаешь? — Хочу попробовать… — Попробовать что? Назад пути не было, да это и хорошо. Я приняла Мальбонте. Смогла принять, хоть и считала это невозможным. Приняла настоящего, такого, какой есть. Мое сердце теперь не отзывалось безысходной болью на его присутствие, у смерти в моем представлении теперь было не его лицо. Рядом с Чёрным королем до сих пор было тревожно, но я готова была идти дальше, до самого конца. С ним. — Любить тебя. Чуть поддев тоненькие лямочки платья, я сбросила их со своих плеч. Полупрозрачная точно паутинка ткань водой стекла по изгибам тела, оставив меня совершенно нагую пред ним. Нагую и абсолютно открытую. Это возбуждало — стоять вот так и видеть своё отражение в беспросветно темной радужке. Возбуждало до такой степени, что на коже хаотично проступали мурашки, а грудь болезненно ныла в сладком предвкушении. Но Мальбонте сидел не шевелясь в странной задумчивости, только подушечка большого пальца машинально поглаживала контур его нижней губы. — Умеешь удивлять… — Он поднялся на ноги и неторопливо, по-хищному, приблизился ко мне, порывисто откинул назад мешающую обзору светлую прядь волос, при этом будто бы случайно задев ногтями нежную кожу груди и шеи, оставив пару красных полос, а затем плавно обошёл меня, рассматривая так голодно, пристально, что у меня непроизвольно запульсировал самый низ живота. — Твои слова — большой подарок. И ценный. Я мог бы прочитать твои мысли и проверить, говоришь ли ты мне все это искренне или нет, но я решил не делать этого, потому что хочу верить… — Стоя за спиной, мужчина чуть наклонился к моему виску, обдал тёплым дыханием ушко и снова отстранился, продолжая медленно идти вокруг, словно искушённый ценитель искусства, восхищенно любующийся великолепной скульптурой. — У меня тоже есть для тебя подарок. — Подарок? — Да. — Он снова встал напротив, а я с удивлением отметила, насколько сосредоточенным и серьёзным было выражение его лица, и это пугало. Сейчас, когда я стояла перед ним совсем обнаженная, жаждущая тепла его рук и тела, мне хотелось видеть перед собой того Мальбонте, за которым я наблюдала все эти дни, естественного, уязвимого, милосердного, умеющего чувствовать, но передо мной стоял Мальбонте привычно закрытый, задумчивый, строгий, не поддающийся никакому пониманию, поэтому я лишь в недоумении смотрела на него в упор, широко распахнув глаза, и нервно ждала дальнейших слов. — Моя маленькая Вики, — продолжил он, — благодаря твоей помощи, я построил хороший мир, такой, о каком мечтал. Я выполнил все свои обязательства и даже больше… — О чем ты говоришь? Я не пони… — даже не коснувшись пальцами губ, он остановил мою речь. — Говорю о твоём подарке… — Мы на мгновение притихли, а мне под кожу липким холодком пробралось понимание того, к чему клонится этот разговор. — Все, кого ты любила, погибли от моих рук. Я не глупец и знаю, что ты никогда не простишь мне те ужасы, что были на войне. Если хочешь отомстить за родных, то сейчас самое время. Моя жизнь и смерть в твоём распоряжении… — дыхание, словно горячий пар, обожгло губы, а низкий, приятный голос вибрацией прошил всё мое нагое тело. — Мой подарок — отмщение. Решишься принять, коль ты сегодня так горяча и бескомпромиссна? — Маль… — Это лучшее, что я могу предложить. Ты помогла мне одержать победу, но заплатила за это непосильно высокую цену. Мне тоже нужно платить. Закон равновесия. — Но как же?.. — Сейчас царит мир. Править в такое время несложно. У тебя получится, если захочешь… Все мысли разом исчезли из головы, оставив после себя невыносимую легкость, а сердце, ухнув, глухо ударилось о рёбра. Мальбонте не шутил. И не врал. Он не врал никогда. Уж в ком в ком, а в нем никогда не сидело жало трусливого, скрытого лицемерия и лживости. И теперь он был как никогда серьёзен. Это пугало. Это восхищало. Это делало меня несчастной и счастливой одновременно. Это делало больно и хорошо. Это было актом истинной жертвенности. А ещё это заводило. — Прикоснись… — Моя просьба прозвучала как приказ. — Прикоснись и больше ничего не говори… На ключицу легли жесткие, горячие пальцы, прощупали дрожащие от напора крови артерии, будто целенаправленно считав пульс, скользнули вниз в ложбинку между грудей, прошлись по рёбрам и прессу. Невесомая ласка заставила меня вспыхнуть. Я всегда разгоралась в его руках, но сейчас все было иначе. Я вспыхнула не огнём, а светом. Этот свет зародился где-то между рёбер. Нежность, желание, страсть, восхищение, благодарность — я не знала, какое чувство вызвало во мне такую реакцию, но мне определённо нравилось происходящее. — Моя Вики, ты не боишься? Любовь — это вызов. Любовь ко мне — великий вызов. — Всё так же, едва касаясь, Мальбонте водил кончиками пальцев по моему животу и талии, и от этого недостаточного для удовлетворения, но такого умопомрачительного действия хотелось кричать. Было приятно. Приятно и хорошо как никогда. Его губы коснулись моего лба невесомо, дальше кончик носа по моей переносице, а затем по щеке, и губы куда-то в ямочку в уголке рта. Мы ласкались, как ласкаются котята. Странно, неуместно, непривычно. Никогда у нас не было нежно, всегда только животная страсть. Но сейчас все ощущалось по-особенному, не как обычно. Я уверена, Мальбонте так никогда не умел, не должен был уметь. Он ведь не знал ни любви, ни нежности. Но сейчас казалось, что это я не знаю ни того, ни другого, а он-то как раз осведомлён больше положенного… — Не боюсь… — Смелая. Если ты смотрела действительно незамутненным взглядом, то должна понимать, что свет во мне есть, но есть и тьма. И от неё не скрыться. — Мы смотрели друг другу в глаза, отделяемые лишь небольшим расстоянием. Так близко — пара сантиметров. Хотелось податься вперёд, ведь я уже не желала слушать его речи. Нет, теперь не потому что они мне претили, а потому что я уже наперёд знала все свои ответы на все его вопросы. Я выбрала его, мне не нужно было теперь произносить это вслух. И его тьма меня не пугала, ведь я знала теперь о нем самое главное, сокровенное. Его тайну, которую он бережно скрывал ото всех, которую хотел скрыть от самого себя, но никак не сумел. Все дело в том, что Мальбонте не жесток. Не жесток по натуре, не жесток по рождению. Жестокость не свойственна ему так же, как птицам не свойственна боязнь высоты, а рыбам страх глубины. Раньше я думала о том, что в душе полукровки идёт вечное противостояние. Добро — зло. Маль — Бонт. А недавно, наблюдая за ним, вдруг поняла, что великий и ужасный Мальбонте всего лишь старый добрый Бонт, только не лишённый болезненных воспоминаний. И никогда в нем не было внутренней борьбы, никогда не было двойственности и конфликта. Даже самое светлое создание можно искалечить, отравить, лишить здравомыслия, если мучить его, пугать, ждать от него только зла. И его, воплощение баланса и равновесия, успешно искалечили, вероломно отравили, лишили того самого пресловутого здравомыслия. В Мальбонте насильственно взрастили много гнева, скорби, жажды отмщения, но никак не злобы. И, наверное, Чёрный король достоин восхищения, ведь он стал единственным, кто пожертвовал всеми своими духовными нуждами ради того, чтобы изменить наш мир к лучшему, взвалил на свои плечи тяжёлое бремя, добровольно согласился стать монстром, коим его все считали, но коим он никогда не являлся, согласился замарать руки кровью, хотя руки его были созданы совсем не для убийств, согласился мечом вершить правосудие, огнём выжигать справедливость, как бы болезненно это ни было. Жестокость чувствительного — более высокая потенция сострадания. Ницше — Никогда не обольщайся на мой счёт. Я всегда иду в трауре к тем… — дыхание вновь опалило губы, а руки сжали талию крепко, казалось, до легкого хруста. — …кто встречает тебя с мечом. Я знаю, Мальбонте. Знаю. Долгожданный поцелуй. Очень сладкий. Как личи. Мне казалось, мы не целовались целую вечность. Я изголодалась. Меня иссушила жажда. И только этот проклятый поцелуй спас ото всех едких омерзительных чувств, что так отчаянно сдавливали грудную клетку и горло. Он ласкал мои губы своими нежно, кусал зубами грубо, исследовал рот языком пытливо и настойчиво. Его пальцы мягко сжимали плечи, гладили шею и бережно держали за скулы, а следом оставляли царапины, давили до синяков, душили. А я сходила с ума. От этих ярких изменений характера ласк, от контрастов. И отвечала ему тем же. Проникала языком в его рот, боролась за власть, хозяйничала, пыталась рвать на нем ненавистное чёрное одеяние. Некоторые пуговицы, не выдерживая моего напора, отлетали с противным звоном на пол, бились о стены. Я делала все возможное, чтобы скорее добраться до столь желанного торса, но только больше путалась в многослойных одеждах. В эту секунду я молила всех вымышленных богов о том, чтобы они вернули те времена, когда он носил только легкую тунику на запах… Сильные руки подхватили меня под бёдра, подняли над полом, удерживая так удивительно легко, будто я совсем ничего не весила. У меня даже не было надобности группироваться и обхватывать ногами его талию, я лишь расслабленно сидела, тесно прильнув к его все ещё оскорбительно не раздетому телу, обнимала за шею и продолжала целовать. Воздух закончился, но мы так и не смогли отстраниться, продолжая бесцельно прижиматься приоткрытыми губами, воруя друг у друга драгоценный кислород. А дыхание все никак не приходило в норму, отчего в голове стало невыносимо мутно и почему-то легко… Поцелуи с ним — падение в бездну. Поцелуи с ним — горная и морская болезнь одновременно. Мальбонте не врал, когда говорил, что любовь к нему — великое испытание. Я смотрела сверху вниз, приникнув лбом к его лбу, кончиком носа к кончику носа. Острое возбуждение лишало способности мыслить здраво, поэтому я даже не заметила, как оказалась на постели и сразу же утонула в мягких подушках и его жарких, настойчивых ласках. Легкая россыпь поцелуев по линии челюсти, болезненные засосы на артерии и влажные узоры языком на груди — этого было достаточно, чтобы я застонала, впала в исступление, умоляя не останавливаться. Мне хотелось податься к нему, обнять, огладить скулы, шею, лопатки, но Мальбонте крепко прижимал мои кисти к матрасу, властно возвышаясь надо мной, обездвиживая одним только взглядом, не терпящим препираний, показывая всем своим видом, кто хозяин положения. В постели, как и в жизни, он был королем, и я с радостью подчинялась. Жадно глядя на то, как медленно он снимал с себя одежду, я чувствовала, что перевозбуждена до предела и уже с трудом могла терпеть распирающее, болезненное напряжение в самом низу живота. Мне хотелось умолять, чтобы он заполнил меня скорее, избавил от постыдных страданий, но он медлил. Чертовски медлил. Острые ключицы, призывно выступающие, до предела натягивающие белую, нехарактерно тонкую для мужчины кожу. Широкий размах плеч, сильные руки, увитые рельефными мышцами и вздутыми синеватыми венами, стройный, гибкий торс… Я должна была отвернуться и не смотреть, чтобы хоть немного усмирить свою агонию, но это было просто невозможно, ведь мой взгляд намертво приковал его соблазнительный, совершенный, словно выточенный из алебастра силуэт. Никчемные попытки свести ноги вместе, чтобы притупить жгучее желание, совершенно не увенчались успехом, ибо были жестко пресечены мужчиной, что бесцеремонно снова развёл их бедром в разные стороны. — Коль присягнула мне на верность, будь послушной девочкой, не своевольничай… — его шёпот мне на ушко вызвал приятную волну колких мурашек, что стремительно разбежались по шее и груди. Требовательные, умелые губы снова прильнули к коже, да так голодно, что несомненно завтра я увижу на себе целую россыпь ярчайших красно-лиловых отметин. От соприкосновения живота и затвердевших, до боли чувствительных сосков с его обнаженным торсом становилось невыносимо горячо. Мальбонте и сам был горяч. В сравнении с ним даже Солнце показалось бы мне холодным безжизненным шаром. Да какое Солнце, не горячими бы показались мне Ригель и Наос. Укус за укусом на рёбрах и ниже по животу, яркий звонкий засос в районе тазовой косточки, ловкие руки, бесцеремонно исследующие все чувствительные участки кожи — все это было выше моих сил. Я металась по постели, невнятно скулила что-то сумбурное, похожее на: «возьми», «молю» и «сжалься» — в общем все, что могло хоть как-то приблизить возможность моей скорейшей разрядки и избавления от мучительного, практически невыносимого томления. Ещё никогда за все своё существование я ни о ком так не мечтала, как о нем. Мальбонте был желанным, секса с ним хотелось столь сильно, что я готова была рыдать. Все мои метания прекратились враз, стоило только почувствовать, как внутреннюю поверхность бедра игриво коснулся кончик его языка, неторопливо начертив на мягкой, чувствительной поверхности несколько простых узоров, а затем мои расслабленные ноги и вовсе одним незатейливым движением, по-хозяйски, были закинуты на мужские мускулистые плечи. Стало трудно дышать. От предвкушения предстоящего удовольствия кружилась голова. Я до потери сознания любила подобные ласки, отчего никак не могла утихомирить крупную дрожь, овладевшую телом. А Мальбонте лишь ухмыльнулся, почувствовав это, внимательно посмотрел мне в глаза, и, не разрывая зрительного контакта, снова поцеловал бедро, оставив контрастный след из полопавшихся капилляров на коже. Ах, какая же это возбуждающая картина — мои ноги на его плечах… А как стало до невозможности хорошо, когда тёплые губы коснулись меня там, где рождается острое, неконтролируемое возбуждение, откуда электрическим разрядом бьет удовольствие по всему телу. Мою грудь разрывало запредельно участившееся сердцебиение, вызванное какой-то непривычной, новой эмоции, похожей на смесь восхищения с обожанием, внутри все трепетало, билось о рёбра невпопад и глухо. Я даже не могла стонать, а лишь беззвучно ловила ртом воздух, словно тонущий человек, захлебывающийся морской водой, хныкала и рывками дергала белоснежные простыни, пытаясь разорвать в клочья плотную ткань. Дико хотелось запустить пальцы в лёгкие рассыпчатые волосы, что так приятно щекотали своими кончиками низ моего живота, но я успела одернуть себя, ограничившись лишь легким прикосновением. Все же я не могла так бесцеремонно обращаться с королем, да и он все делал столь идеально, что направлять его руками было просто бессмысленно — мое тело он знал в разы лучше меня самой. Его ласки — совершенство. Само совершенство. Мальбонте, казалось, читал мысли, исполнял все неозвученные фантазии, постоянно удерживал на грани оргазма, но разрядки не давал. Как же это было мучительно и фантастически прекрасно одновременно! Мое состояние граничило с безумием от обилия разнонаправленных эмоций. Пальцы онемели до боли, стали ватными, перестали шевелиться, ноги и вовсе свела невыносимая судорога, заставившая меня непослушно вырываться из рук крепко удерживающего меня мужчины, а он не пускал, изводил все больше. Кончик языка и мягкие губы не давали мне покоя ни на секунду. Это, черт возьми, сводило меня с ума… Он отстранился, так и не позволив мне закончить, властно прочесал ладонями ягодицы, сжав их посильнее, огладил талию и смял грудь, наслаждаясь моим несдержанным громким стоном и просто умоляющим взглядом сквозь влажные от слез ресницы. — Не в моих принципах оставлять тебя неудовлетворённой, ты же знаешь. Ночь длинная, а нам некуда торопиться… — мы целовались, пока он шептал эти слова, умудряясь самодовольно ухмыляться между речью и моими остервенелыми атаками на его губы. Я искусала Мальбонте так сильно, как могла. Никогда не позволяла себе быть такой с ним, но в этот раз сорвалась, слишком его желала, поэтому разрешила себе ещё немного посвоевольничать и, перевернув его на лопатки, нависла сверху, наслаждаясь своей временной властью. В черноте глаз забегали искорки интереса. Мальбонте никогда не наблюдал от меня столько инициативы. Обычно с ним я вела себя как развратная, готовая на все, падкая на удовольствия кукла, однако никогда не проявляющая себя в кровати как личность, у которой есть характер и желания. Но сейчас я была живой, настоящей, и его это явно будоражило. Несмотря на всю свою властность и склонность к тотальному доминированию, он решил позволить мне ненадолго побыть главной, одобрил мои действия легкой улыбкой и мягким поощряющим касанием раскрасневшейся горячей щеки, а также совсем не препятствовал моим плохо слушающимся рукам, что настойчиво пытались расстегнуть пуговицу на его брюках. Как же я торопилась… Мне даже не хватило терпения полностью раздеть своего мужчину, поэтому, получив доступ ко всему, что было мне жизненно необходимо, я оседлала его бёдра, прильнула к желанному телу, потерлась о него столь откровенно, что даже у Мальбонте, всегда неплохо держащего свои эмоции в узде, с губ сорвалось тихое подобие стона. Его руки властно сжали мои ягодицы, отчетливо дав понять, что дальнейшее оттягивание удовольствия на потом уже не входит в наши планы. И в этом я была с ним полностью солидарна, поэтому, слегка приподнявшись и позволив ему направлять меня, контролировать, я, наконец, получила то, чего так отчаянно желала все это время — его внутри себя. Казалось, в голове взорвался фейерверк, а низ живота превратился в один сплошной комок оголенных нервов. Тело стало чужим, перестало слушаться, но я продолжала порывисто подниматься и опускаться, жадно пытаясь найти тот самый угол, который максимизирует получаемое наслаждение. И я нашла. Приняла в себя глубоко, начала волнами покачивать бёдрами, упиваясь восхитительным ощущением заполненности и приятными импульсами тепла, зарождающимися внизу, распространяющимися по всему телу. Я сама выбрала ритм, комфортный, не бешеный, сладостно-тягучий, позволяющий беспрепятственно любоваться тем, как по рельефному мужскому прессу витыми узорами соблазнительно проступают налитые кровью вены, как рывками вздымается широкая грудная клетка, на вдохе натягивая кожу, просвечивая очертания каждой реберной косточки, как напряжённо гуляет на длинной шее его кадык… В глазах Мальбонте я отражалась целиком, без остатка, окутанная их всепоглощающей тьмой. В них, словно в зеркале, я могла рассмотреть свои просяще открытые губы, платиновые завитки волос, раскиданные по плечам и груди, пульсирующий поджарый живот и развратные, похожие на танец движения. Я поочерёдно то чувственно, по-кошачьи прогибалась в спине, то чуть сутулилась, поджимая таз вперёд. И так раз за разом, без остановки, лишь иногда меняя темп и интенсивность. В голове был такой вакуум, что я не разобрала те слова, что беззвучно произнесли уста моего красивого короля. Возможно, это было что-то бессмысленное. Возможно, это была латынь. А может, это были самые важные слова в моей жизни, но я вероломно пропустила их мимо ушей, продолжая получать непередаваемый кайф от долгожданной близости. Губ коснулись длинные, аккуратные пальцы, и я послушно, а, главное, с удовольствием лизнула мягкие подушечки языком, обхватила губами и прошлась по всем фалангам, с пошлым звуком выпустив изо рта. А следом эти уже влажные благодаря моим стараниям пальцы принялись искусно поглаживать меня там, между ног, доводя до финала. Это потрясающе. Лучше никогда не было. Тело трепетало, не слушалось, содрогалось от яркого взрыва сладких ощущений. Из глаз текли слёзы, а на губах играла радостная, слегка неадекватная улыбка. Я несдержанно стонала, сжимала в кулаки пряди собственных волос, совсем не справляясь с нахлынувшими чувствами, опьяненная ощущением чужого жара внутри себя. Мы лежали в обнимку, рвано, с просвистами дыша, пытаясь выйти из состояния парализующего экстаза. Я поглаживала и целовала его грудь, он кончиками пальцев щекотал мои крылья, перебирал радужные перья. Больше ни слова нами не было произнесено, мы обменивались только прикосновениями, взглядами и шумным дыханием в губы друг друга. Я прекрасно понимала, что это лишь маленький передых, и остаток ночи я в любом случае проведу на лопатках под ним, либо на коленях, прижатая к мягкому матрасу, и сама эта мысль уже делала меня какой-то непростительно счастливой… Утро разбудило меня ворвавшейся в приоткрытое окно свежестью. Я поежилась и плотнее укуталась в одеяло. Причина того, почему мне стало так холодно, сразу всплыла на поверхность — Мальбонте в постели уже не было, лишь разбросанные по подушкам и простыне невесомые тёмные пёрышки отчетливо напоминали о его недавнем присутствии. Позже мне объяснили, что ещё до рассвета Мальбонте покинул цитадель. Говорили, путь далёк и не известно, когда ждать его возвращения. Уехал не попрощавшись. Хотя, кажется, все-таки попрощавшись, ведь на губах у меня до сих пор горел и отдавал сладостью личи явно оставленный им перед уходом поцелуй. Так я осталась наедине со своими мыслями. Кажется, это время было дано мне не зря, ведь теперь я могла попробовать наверстать то, что упорно игнорировала целый десяток лет, слепо отвергая столь значительные заслуги нашего короля. Десятилетие мира и процветания. Всего десятилетие, а последствий войны как ни бывало. Меня охватила жажда познания. Я, наконец начала присутствовать на собраниях совета цитадели. Мальбонте подобрал хороших советников. Жаль, что я раньше не решалась присоединиться к ним, зато теперь активно участвовала во всех обсуждениях, старалась скорее вникнуть в происходящее, помочь. Я вдоль и поперёк исследовала город и его окраины, общалась с подданными и горожанами, в общем, старалась внести свой, хоть и совсем запоздалый, вклад в будущее этого прекрасного мира… А ещё я скучала по Мальбонте. Боялась его возвращения и с нетерпением ждала одновременно. На исходе месяца с его отъезда моя активность немного поутихла, я стала больше спать и чаще есть, беспричинно смеяться и часто впадать в необъяснимую эйфорию. Меня захлестывали волны иррациональной нежности, странного волнения и трепета. Кажется, я вела себя как маленькая влюблённая девочка, думая о Мальбонте по ночам, фантазируя, плетя венки из красивых, любимых им алых цветов, танцуя вечерами на площади у городского фонтана. Никто не понимал причин моего приподнятого настроения, даже я сама, но все прояснилось, когда местная женщина-лекарь ненароком окликнула меня и, тихонечко отведя в сторонку, шепнула: — Моя милая, не стоит тебе так по коридорам бегать. Нужно быть осторожнее, себя беречь тщательнее, чтобы не расстроить короля… — Не переживайте вы так. Чем же я его расстрою? — По-детски расхохотавшись, я приободряющие положила руку ей на предплечье. — Расстроится, если ребеночку его навредишь. Все мы знаем, что у короля настроение переменчивое, поэтому следи за собой, лишний раз не рискуй. После ее слов смеяться я перестала, а женщина лишь погладила меня по животу и улыбнулась: — Ты молода и неопытна, ещё не чувствуешь, но я-то точно не ошибаюсь. Ребёночек от полукровки удивительный, уже сейчас ощущаю это… — я не смогла вымолвить ни слова в ответ, а она добавила: — Следует срочно сообщить королю… — Не надо! — излишне резко выпалила я, но позже чуть тише повторила: — Не надо. Пусть будет сюрпризом. Если до этого разговора я была подозрительно весёлой, то теперь стала подозрительно странной. В тщетных попытках вернуть себе ясность мысли я провела целый день, мучительно и бесцельно наворачивая круги в окрестностях замка, с ужасом шарахаясь от каждого встречного, усиленно пряча в пол мутные от непонимания глаза. На следующее утро я проснулась со слезами, спустя пару дней — с лихорадкой, а через неделю немного пришла в сознание, подуспокоилась, начала увлечённо разглядывать свой ещё никак не изменившийся живот, наглаживать его, крутиться у зеркала. К сожалению, я слабо представляла себя матерью, а Мальбонте не представляла отцом. Я могла представить его на поле боя, могла представить на серебряном троне, я отчетливо видела его с мечом, видела в доспехах, видела за столом, сосредоточенно подписывающим бумаги, видела на балконе перед преклонившими колени бессмертными, но, боги, я не видела его с ребёнком на руках. Хотя совру, если скажу, что не хотела бы посмотреть, как его острый, словно у хищной птицы, взгляд, до сих пор вселяющий праведный ужас в окружающих, потеплеет, смягчится, когда упадёт на новорожденного. Как его пальцы, натруженные, заточенные держать оружие, ласково коснутся мягкой детской кожи. Как его руки, привыкшие к убийствам и темному колдовству, будут нежно баюкать малыша. От таких фантазий закружилась голова. Да, я несомненно хотела бы на это посмотреть: на Мальбонте в роли папочки… А ещё, вот смеху будет, если малыш характером в этого самого весьма экстравагантного папочку и пойдёт. Вздорный, своевольный, спесивый, амбициозный. Тяжело мне одной с этими двумя бунтарями придётся. Столь глупые, несущественные мысли показались мне весьма забавными. Я даже вяло расхохоталась, устало раскинувшись на подушках. А впрочем, пусть будет весь в папочку, пусть… Вздорность — не беда. Если ребёнка вырастить в любви и счастье, то и в мир он принесёт ровно то же… В эту ночь я впервые с того самого дня, как узнала о своём положении, заснула с улыбкой на лице. А утром с трудом проснулась намного раньше положенного из-за странной суматохи и шума в коридоре, причину которых я поняла не сразу, лишь после того как с усилием потёрла глаза, отгоняя сонное наваждение, и сосредоточилась на ощущении искрящейся на губах, будто пузырьки шампанского, терпко-травяной, хорошо знакомой — нет, слишком хорошо знакомой — до дрожи желанной сладости его энергии… Терпкий. Сладкий. Горький. Жгучий. И всё это он. Такой противоречивый на вкус… Впрочем, не только на вкус. Ещё лёжа в кровати, я уже знала наверняка — Чёрный король вернулся домой. Сегодня как никогда захотелось выглядеть красиво: корсет на шнуровке, полупрозрачная, легчайшая ткань в пол, жемчуг на оторочке и в присобранных волосах, яркая помада — все это для него одного. Пусть я и знала, что ему безразличны такие милые женские шалости, как красивые одежды и макияж. У Мальбонте свои представления о прекрасном. Он видел красоту в простоте, в чем-то особенном, неуловимом, роскошь его никогда не прельщала. Но, несмотря на это, я все равно решила показаться ему на глаза во всем лучшем. Короля я нашла без труда в саду у западного крыла замка. Остановилась, увидев его, пошатнулась от удивления, потеряв на мгновение связь с реальностью, прислонилась рукой к дереву, чтобы не упасть, и так и осталась стоять поодаль словно зачарованная, не решаясь ступить и шагу… Его белоснежные крылья ярко сияли в лучах рассветного солнца. Безупречно красивые, размахом ещё шире прежних, светящиеся изнутри, сверкающие. Ни один бессмертный не мог такими похвастать. Я никогда не видела зрелища удивительнее. Платиновый тонкий обруч, вплетённый в чёрные волосы, походил на ангельский нимб, отливал холодным блеском, смотрелся непривычно — Мальбонте никогда прежде не носил украшения. — Бонт… — дрогнули мои онемевшие губы… «По-настоящему можно знать только того, кого любишь» — его слова. Я давно крутила их в голове и наивно думала, что из нас двоих именно я являюсь той, кто должен по-настоящему познать другого, кто своей искренней безусловной любовью должен спасти чужую душу от тьмы, превратить чудовище в прекрасного принца, как в любимой всеми девушками сказке. Какой же я была дурой. Бестолковой и простодушной дурой. Должно было пройти десятилетие, чтобы я научилась видеть что-то дальше своего носа. Десятилетие понадобилось мне, чтобы выучить незатейливый урок любви. Такой простой урок. Я никогда не была спасительницей чьей-то души. Я как раз таки была той, кого спасали. Это он любил меня искренне и безусловно. Всегда любил. Это он знал меня по-настоящему, видел во мне потенциал и пытался помочь его реализовать. Когда я была сломлена, слаба и глупа, утопала в чувстве вины и жалости к себе, он не переставал верить и упорно тащить меня за собой в новый, лучший мир, который он так усердно строил уж точно не для себя одного… Теперь я знала наверняка — происходит настоящее чудо, когда встречаешь душу, которая признаёт то, кто ты есть, помогает стать таким, каким тебя задумала Вселенная. Его белые крылья — не моя заслуга, не заслуга моей любви к нему, а следствие его любви ко мне… Дрожащие пальцы сильнее впились в кору дерева, из-за которого я подглядывала за тем, как Мальбонте, сидя на низеньком бортике скульптурного фонтана, по-отечески вытирал слёзы маленькой девочке лет десяти. — Тише. Кто тебя обидел? — Он аккуратно прижал плачущего ребёнка к себе, а воспитательниц, что в спешке прибежали следом, испуганно порываясь отстранить сбежавшую девчушку от него, одним повелительным жестом руки заставил покорно отойти подальше и не мешать. Я сразу поняла, что это за ребёнок. По энергии, по возрасту, по внешнему виду. Да, без сомнения она одна из первых полукровок, родившихся после отмены закона неприкосновения. Далеко не каждая пара влюблённых даже после снятия ограничений рискнула на рождение столь необычного создания. Многие боялись. Помнили о печальной славе нашего короля, ненавидели его, не доверяли его обетам, злые языки судачили, что полукровок будут забирать из семей, разлучать с родителями, что ждёт их незавидная участь. Но все эти слухи были сущей глупостью… За такими особенными детишками по распоряжению Мальбонте действительно пристально наблюдала Цитадель, но от семьи их не отлучали, только изредка забирали на короткий срок в замок, присматривали за ними, воспитывали. Мальбонте не дал бы причинить им зло. Их защита — дело чести для него. Мальбонте — покровитель себе подобных, отец новой расы, их милосердный белокрылый господин и благодетель. — В школе мальчик назвал меня чудовищем… — малышка всхлипнула, подняла глаза и тихо, будто это что-то запретное, шепнула: — …чудовищем, подобным нашему королю… Ох, дети всегда прекрасны. Сказать королю в лицо, что он чудовище, не каждый бравый воин сможет, а тут такая простота и невинность. Эти слова привели в ужас всех: стоящих рядом воспитательниц, советника, пару стражей. Всех, кроме самого короля, который лишь тепло улыбнулся и, легонько коснувшись пальцем девчачьего вздернутого носа, сказал: — Не вижу чудовище. От боли и понимания, что сквозили в его голосе, у меня защипало в глазах. Я прижалась лбом к грубой коре дерева, совсем не боясь оцарапать кожу, сильнее сжала руками ствол, спасая себя от падения, а с губ порывистым облегчённым выдохом сорвалось: «Бонт, наконец-то ты…» — Так он не прав? — Ребёнок трогательно улыбнулся, глядя в чёрные-чёрные внимательные глаза. — Мне было так больно услышать это… — Конечно не прав. Должно пройти ещё немного времени, прежде чем таких, как мы, начнут принимать окружающие. Но мы ведь с тобой сильные, справимся? — раздался беззаботный смех девочки, а Мальбонте продолжил: — Запомни, ты — произведение искусства, ты уникальная, заслуживающая всех богатств жизни, ты родилась в любви для радости, счастья и свободы. Вы все мои дети — дети Мальбонте. Вы прежде всего мои, а уж потом родителей. Я так долго сражался за вас и никогда не дам в обиду… — Спасибо… — Детские пальчики сжали крепкие мужские запястья. — Вам причинили так много страданий, но нам уже никто не сделает больно, не заточит в тюрьму, ведь вы нас защищаете, король Мальбонте. От захлестнувшей в дыхательные пути крови плохо. Плохо от переломанных костей. Плохо так, что не описать словами. Плохо так, как не выдержал бы никто во Вселенной… Мальбонте не ответил, лишь утвердительно кивнул, перехватив детскую ладошку. — Это тебе спасибо. Теперь я лишний раз убедился, что весь мой путь был пройден не зря… Он прав. Не нужно мне брать в голову ничего кроме цветов, лунного света и пения птиц. Чувство вины и боль — не оковы мои больше. И нет больше сомнений в благоразумии и величии нашего короля, отца моего будущего ребёнка. Наши взгляды встретились. Мой — синий, словно море, солёный и мокрый от слёз, его — чёрный кварц, графит, ночное небо без звёзд. Я больше не сомневалась — он станет великим правителем. Уже им стал. А как известно: Кто обладает величием, тот стремится к доброте». Ницше