Сакура-сан

Не разглядел Сакуру. Ох. А она его видит. В привычной тёмной одежде, бледный, невозмутимый. Как всегда, красивый. Совсем не сочетается с простым грязноватым столом изакая. Явно пришёл не по своей воле и держится скованно, окружённый бутылками и тарелками с рыбой и овощами. А кто это с Саске? Она вытягивает шею: рядом сидит Киба, подперев голову рукой, и рассеянно улыбается, глядя на Наруто. Ясно. Тогда она, пожалуй, пойдёт. Не будет мешать. Вдруг Наруто плюхается на стул, рывком двинув его на себя. Поздно. Саске смотрит на неё и как ни в чём не бывало разливает сакэ по чашкам. — Садись, ну, что ты, Сакура-чан! — Она послушно устраивается рядом, не сводя глаз с завешенного волосами лица. — Привет, Саске. В ответ он кивает, но не произносит ни слова. Прячет эмоции под маской безразличия, что когда-то причиняла боль. Почти — или точно — физическую. Сакура не определилась. Не стала вспоминать. Киба дёргает рукой и сносит токкури со стола, извиняясь. Наруто спасает бутылку от падения и восклицает: — Ой, Киба! Аккуратнее… А ты всё-таки пришёл, даттебаё! Саске! Ну надо же. А где остальные? — Шикамару был. Тебя не дождался. — Осушив чоко одним глотком, спокойно глядит на друга, и Сакура замечает, что щёки Саске порозовели. Он пьян? Что ж, он здесь за тем же, что и она. Решил отдохнуть, развеяться с друзьями. В подобных обстоятельствах глупо ворошить обиды из прошлого, а в компании Наруто не должно быть неловко. Вот только интересно, о чём задумался Саске? Жалеет, что принял приглашение? Хотел бы уйти — прямо сейчас? Тёмный взгляд обращается в сторону Сакуры, но скользит мимо, словно она не заслуживающий интереса элемент декора. Табличка с изречением. Наруто хохочет: — А Киба хорош! Мы тоже не будем отставать. Давай-ка, Сакура-чан, присоединяйся! Протягивает слегка подогретую бутылку и наполняет до краёв чоко Сакуры. Она делает несколько глотков. Душистая, отдающая фруктами сладковатая жидкость превращается в волну тепла, приятно оживляет и расслабляет тело. Сакура чувствует себя менее скованно несмотря на то, что Саске делает вид, будто её здесь нет. Наруто хлопает себя по лбу: — Да это же настоящее воссоединение седьмой команды! Как в старые добрые! — Хм. — Румянец на резной скуле Саске проступает ярче. Сакура энергично поддакивает и радуется, что сакэ действует как анестетик. После нескольких чашечек чувства притупляются, а волнение сменяется лёгким головокружением. Появляется желание смеяться шуткам Наруто и в открытую наблюдать за Саске, склонившим голову так, что пряди спадают на глаза. Время летит, а Наруто тараторит без умолку. Жалуется на учёбу, переживает, что ему не дают поблажек и заставляют самостоятельно решать задачи. Зато Хината поддерживает как может, да такая умница, прямо как сенсеи в Академии. Вот бы ей позволили обучать его всем письменным премудростям, что требуются будущему Хокаге. Тогда бы у него освободилось время для настоящих дел — вроде миссий, как у везунчика-Саске. Сакура усмехается. Наруто не изменился. Как раньше, болтливый и шумный. Объединяет команду. Не позволяет друзьям замкнуться в одиночестве и втягивает в задушевную беседу, и вскоре Сакура с удовольствием поддерживает разговор, Киба хихикает, а Саске выглядит почти заинтересованным. Атмосфера за столом теплеет. Хрипловатый голос Наруто и выпитое сакэ пробивают на сентиментальность, и Сакура задумчиво вздыхает, рассматривая тыквообразный фонарь под потолком. Мягкой желтизной он навевает воспоминания о далёких Странах и Скрытых Деревнях, что им доводилось посещать. Прошлое обвивает сидящих невидимой нитью, и Сакура чувствует себя лучше. Ей легче. Правда. Вскоре Сакура замечает, что Киба подозрительно затих, будто заснул. Она выныривает из мечтаний и пытается растормошить товарища. Наруто хмыкает и хлопает Кибу по плечу. — Ой-ой, приятель. Отведём-ка тебя домой. От этих слов только что безмятежная Сакура вздрагивает, и лёгкая паника мурашками стекает между лопаток. Только не это. Если она останется наедине с Саске, их будет ждать неловкое молчание. — Я помогу. — Попытка встать из-за стола вновь проваливается, когда уверенная ладонь Наруто опускается на плечо. — Не надо, сиди, Сакура-чан. Я мигом вернусь. — А где Акамару? — спрашивает она, раздражаясь на не умеющего пить Кибу и окидывая взглядом стены, ширму, безучастную фигуру Саске. Складки одежды застыли, как трещины в камне. — Это у хозяина надо спросить. Киба? Эй! — Наруто легко поднимает и встряхивает друга. Тот невнятно бормочет: — Ребята, я вас так давно не видел… Давайте ещё сходим… — Акамару снаружи, — слышится угрюмый голос Саске. Сакура смотрит на него с любопытством. Напряжение, скрытое в простой фразе, выдаёт Саске с головой. Эмоции, которые он сдерживал весь вечер, проявляют себя, искажают слова, путают интонацию. Просачиваются сквозь маску ледяного спокойствия. Он не смог бы спрятать их, даже если бы захотел. Как странно. Вдруг Сакура осознаёт, что с тех пор, как села за стол, ни разу не почувствовала скованности. И даже не подумала уйти. Вот только сейчас что-то подтолкнуло её встать — скорее попытка избежать неловкого молчания, чем страх остаться наедине с бывшим. Глупости. Чего ей бояться? Это же Саске. «Напившийся Саске. И он не в себе. Он видел меня с Ли». От этой мысли начинается мигрень и хочется развеять недосказанность. Объясниться, если потребуется. И если Саске спросит почему, она не станет сравнивать, кипеть и обвинять. Она будет добра к нему; к их общему прошлому. Вот только Саске, кажется, не собирается ни о чём спрашивать. И вообще говорить. Замирает с чашечкой в руках и резко теряет интерес к сакэ и к Сакуре, и к Наруто с Кибой, и к уютной атмосфере вечернего идзакая. — Пойдём, пойдём. — Придерживая что-то мямлящего Кибу, Наруто весело показывает Сакуре большой палец. Подмигивает. Они медленно бредут к выходу. Звенит колокольчик, и наступает тишина. Слышно, как за перегородкой незнакомые голоса обсуждают покупку земли. В Стране Огня цены выросли. Это правда, даже родители жаловались, думает Сакура, сцепив пальцы в замок. Ждёт. Посетители за ширмой продолжают беседовать о чём-то неинтересном. Проходит минута. Сакура решает налить ещё сакэ. Токкури клацает о краешек чоко, и вдруг раздаётся: — Сакура. Саске не двигается, и кажется, что это не он произнёс её имя. Но больше некому. Свешивающиеся волосы и нервные пальцы не дрогнули и создалось впечатление, что Саске заснул, но голос прорезался вновь и разбил эту иллюзию. — Я думал о том, что ты сказала. «Думал? Обо мне?» В растерянности теребит ципао. Не верится, что Саске говорит с ней. Что обращается напрямую, что называет по имени. Она почти привыкла к роли невидимки. За целый вечер ни разу не встретилась с Саске глазами и не почувствовала себя обделённой. Наоборот, расслабилась и беззаботно болтала с Наруто, не подозревая, что всё это время Саске обдумывал слова, сказанные на последнем свидании возле больницы. Или когда он нёс Ли? Саске поднимает голову и меняется на глазах. Брови взлетают, образуя складку на переносице, а уголки губ опускаются. Совсем как ребёнок. Несправедливо обиженный ребёнок. Сакура ощущает неловкость. Досадно смотреть, как под действием сакэ проявляется та сторона Саске, которую он никогда бы не показал добровольно. И почему он выглядит обиженным, как будто она чем-то перед ним виновата? Задела, поразила… Почему? Смягчившись, Сакура произносит: — Саске-кун, — мальчишке, что показался сквозь черты. — Что с тобой? Складка на лбу исчезает, и Саске мрачнеет, рассматривая пустоту над головой Сакуры. С усилием опускает взгляд, встречаясь с её ждущими, готовыми принять всё глазами. Всегда готовыми видеть его глазами. — Это уже не имеет значения, но знаешь… Я жалею, что давал тебе меньше, чем ты хотела. Жалею. Замолкает, словно почувствовал, что голос отказывается служить ему. Что больше не нужен, надтреснул и пересох. И так сказал слишком много. Саске всегда не хватало слов, даже в записках, адресованных Сакуре. Не хватало ответов на её любовь. Не хватало части себя. Но это же он. — Саске-кун… — Сакура едва не плачет. Почему он подумал об этом сейчас? Почему рассказал ей об этом сейчас? Она оказалась не готова. Не ждала и не просила, чтобы он сломил себя и был честен с ней и открыт, и делился переживаниями, и высказывал мысли, как свитки, развертывающиеся перед глазами — легко, будто читая. Она хотела оставить всё как есть. Как было всегда. Она стала сильнее и научилась терпеть. Но сейчас? «Почему?» — Спасибо за всё. — Голос прорывается через силу, выжимая последние попытки дотянуться до Сакуры. Будто не до конца уверен, что она его примет. Конечно, она его примет. — Саске, спасибо тебе, — заставляет себя улыбнуться, несмотря на предательское жжение в глазах. — Я не хотела, чтобы ты страдал. Это последнее, что я… — Я не страдаю. — Перебивает сердито, выделив «не». И снова уходит в себя. Они сидят молча. Тишину не прерывают даже посетители за ширмой, услышавшие, что кто-то повысил голос, и насторожившиеся. А может, просто ушли. Время позднее. Сакура не плачет, но хриплое «спасибо» эхом отдаётся в голове, а взгляд расфокусировано, зыбко блуждает по тарелкам. По рукам — своим и Саске, так и не выпустившим чашку с сакэ. Пожалуй, она ещё выпьет. — Ты теперь с Ли? Спрашивает напрямую — снова, и она бесхитростно отвечает: — Да. Саске одним махом проглатывает содержимое чоко. Сакура наливает ещё. Ему и себе. Не чувствуя ни смущения, ни прежней боязни, но и радости, облегчения — тоже. В груди пустота. Разбитая — на поверхности, а в глубине ещё бьётся тревога за Ли. Не ослабнет, не пройдёт никогда. «Как ты… без меня?» Саске ощущает её скрытую дрожь и поджимает губы. Собирается что-то сказать, но его перебивают. Откуда ни возьмись появляется Какаши. За ним, не переставая кланяться, следует хозяин трактира, взволнованный таким количеством именитых гостей за один вечер. — Йо, — беспечно и будто бы нехотя салютует Шестой, облачённый не в халат Хокаге, а в привычную форму джонина. — Какаши! — Саске смотрит на сенсея с плохо скрываемой враждебностью, недовольный, как будто ему не дали сказать что-то важное. — Смотрю, и ты здесь. — Какаши иронически прищуривается. Непонятно, к кому он обращается, но Сакуру уносят волны ностальгии. Наруто сказал бы — «как в старые добрые». — Какаши-сенсей! Вы даже на наши посиделки опаздываете, сколько можно-то уже! — ворчит она со смехом, обрадовавшись возможности отвлечься и поругать сенсея. Весело отмахнувшись, тот садится рядом и оглядывает сидящих: — Признаться, я никогда ещё не видел своих учеников такими пьяными. А что за повод? Саске молчит, хмуро глядя в сторону. Сакура хочет ответить, но подходит хозяин: — Чего желаете, Хокаге-сама? — Я буду пить то же, что и они, — невозмутимый Какаши разряжает атмосферу за столом. Заводит безобидный разговор, не касающийся миссий. Рассказывает о программе обмена и проекте железной дороги, которым занят весь год и давно бы похвастался, если бы видел своих подопечных чаще. Саске отвечает односложно, давая понять, что поддерживать беседу не намерен. Тогда сенсей обращается к Сакуре, вернув голосу полунасмешливый тон. Откуда-то знает про недосып и операцию. Не называет Ли по имени, но упоминает «очень важного пациента», отчего Сакура розовеет от удовольствия и втайне желает дёрнуть Какаши за свешивающиеся седые вихры. Снова разговоры о Ли. Как часто их заводят, и всё при ней, и трудно не забыться. Лёгкие давно выдыхают пары сакэ, и, посреди шутливой тирады о том, что Шестой совсем не облагораживает склон на набережной, Сакура вдруг замолкает и подпирает щеку ладонью. Картины, рождаемые мыслями, бросают в жар, а больше всего обжигает — губы. И сердце по-прежнему сдавливает тревога и что-то ещё, освобождённое бессонницей и алкоголем. Как стучит. Бум. «Вот бы ты пришёл и забрал меня отсюда». Бум. «О боги». Бум. — Так, Сакуре больше не наливаем, — обращается Какаши к Саске. Сакура вскидывает голову. — Простите, сенсей. — Всё глазел на них, сакуры цветы, пока шею не свело. — Саске усмехается, глядя на неё. — И Саске не наливаем. Поэт из тебя никудышный. — Ли сочинял о тебе стихи. Я видел, в тетради. Танка. Или хокку. Не веришь, спроси у него сама. — Саске продолжает ухмыляться, махнув рукой и опасно качнувшись вперёд. Конечно. Она давно подозревала об этом и чувствует, что снова краснеет. Закипают обострившиеся эмоции — теперь и перед Какаши. Но улыбка Саске стирается. Он хватается за стол, не давая себе упасть, берёт палочки и неловко зацепляет сашими. Сосредоточенный и печальный, в очередной раз удивляет Сакуру. Кто бы мог подумать, что, когда они расстанутся, Саске станет таким… Непредсказуемым? — Плохо, никуда не годится. Про сакуру не так нужно сочинять. Вот я сейчас… Кхм. Под сенью сакуры цветов… — вдруг начинает Какаши. — Хокаге-сама!!! — Она прикрывает ещё горячие щёки и возмущается: — Это не вы написали, а Басё! Не притворяйтесь, что сочиняете на ходу! — Браво, Какаши, продолжайте, — Саске подстёгивает с набитым ртом. И Шестой продолжает: — …Я, словно старинной драмы герой… «Да что с вами такое?» — Какаши-сенсей, даттебаё! Вы тоже тут! Натуральное воссоединение получается! — Подоспевший вовремя Наруто обрывает стихийный вечер поэзии. Все подскакивают; Какаши поднимает ладонь в знак приветствия; Саске отрешённо перебирает палочки. Сакуру мутит. Её словно везёт Гамабунта — предметы, задвигавшись, скачут перед глазами. Сказываются бессонные ночи и алкоголь, реакция на признание Саске и его оживлённость, и хмурость, и боль. Понимание, что они не вернутся друг к другу. Стихи про сакуру. Стихи, что писал Ли, были про Сакуру. Вот бы услышать, как он их читает. Кривые, глупые — пускай. Она с удовольствием послушает. Быть может, завтра? Справившись с головокружением, встаёт. — Наруто, что-то мне нехорошо. Ты не проводишь меня домой? И ощущает надёжную хватку друга, его бурчание «ну и ну, Сакура-чан, угораздило же тебя наклюкаться». Сердито отвечает, что он неправ. Цепляет под локоть и, извинившись перед Какаши, не глядя на Саске — он, впрочем, всё равно отвернулся — выходит. Собирается заплатить хозяину. — Нетушки, Сакура-чан, я угощаю! — со смехом объявляет Наруто, и она не возражает, поддавшись усталости. Снаружи тепло и безветренно. Петляют узкими проулками, где почти нет фонарей. Только блеск луны отражается от крыш затихших домов. Деревянные. Первые постройки нового Листа. Наруто будто специально выбирает этот маршрут, чтобы Сакура пришла в себя. Рассказывает ей о всяких пустяках. Сокрушается, что друзья напиваются без него, чем вызывает невольную улыбку у Сакуры, благодарно плетущейся рядом. Если бы не Наруто, эти посиделки окончательно выбили бы её из колеи. Саске оказался ранимым и едва не заставил её снова почувствовать себя эгоисткой, хотя она знала, что это неправда. Какаши декламировал стихи… Полный бред. Она будто грезит наяву. За мыслями даже не замечает, как выходит на тропинку, ведущую к дому. Наруто суёт руки в карманы и молча шагает вперёд. Уже прошли через сад, уже пахнуло знакомой сладостью из цветника, как вдруг Наруто разворачивается, притормозив, и громко чешет затылок. Сакура напрягается, надеясь, что её не ждёт очередное откровение или новые попытки выяснить, что с ней не так. Скрещивает руки в машинальной защитной позе. — Это, — Наруто смотрит под ноги. — Сакура-чан, Саске хотел с тобой о чём-то поговорить, но не смог, походу. Перебрал чутка. — Всё нормально. Он смог. — Наруто поднимает глаза, услышав её вздох — вскользь, нетяжёлый. Улыбается: — Вот и отлично! — С облегчением закидывает руки за голову и, к счастью для Сакуры, переводит тему. — Ну и ночка! Ух. Хорошо посидели, а, Сакура-чан? Всей седьмой, ещё и Какаши-сенсей пришёл, о-фи-геть! Обычно его из резиденции не выцепишь. Ладно, побегу к ним. Крутанувшись на месте, замирает. Снова расплывается до ушей. — Ты за Густобрового боишься, да? Не бойся, он выкарабкается. И не с таким справлялся. Вот увидишь! Что на это ответить. Сакура всплескивает руками, на что Наруто довольно кивает. Посчитав свою миссию выполненной, кричит «спокойной ночи!» и скрывается в темноте. «Как у тебя всё легко и просто. Вот бы и мне стать такой же, Наруто». Дома скидывает сандалии и ощупью пробирается к постели. Ложится, не снимая платья. Со стоном от пронзающей головной боли вытягивается, закрывает глаза. Накопившиеся за день эмоции и переживания забываются в тот же миг, а волны тепла уносят её сквозь ночь, убаюкивая. Саске не возникает из тумана, не набирает камней, собираясь швыряться неизвестно в кого. Зато появляются и заключают в объятия невидимые руки — сухие, шершавые — обрывки воспоминаний, далёкая реальность, ставшая фантазией. Сакура обнимает пустоту и наконец-то засыпает, зарывшись лицом в подушку. Ей снится Ли. Его глаза, улыбка, голос — то звонкий, то глубокий и смущающий, что собирается поведать какую-то тайну, но сознание сворачивается и не позволяет расслышать окончания фраз.

***

Цунадэ вряд ли будет рада видеть её так скоро, но Сакура решает вернуться. С первыми лучами тусклого солнца встаёт, отбивает таблеткой начавшийся приступ мигрени. Выходит. Накрапывает дождь, усиливаясь с каждой минутой, и Сакура прибывает в больницу, основательно промокнув. Не страшно. Переодевшись, заглядывает в палату к Ли и горестно вздыхает, не заметив ни малейшего изменения в его состоянии. Хасуми обнадёживает — говорит, ему лучше. Конечно, ей можно верить, ведь она проверяла Ли ночью. Поблагодарив, Сакура забирает блокнот с показателями и отправляется к себе в кабинет. Садится и переводит дух. Встреча в идзакая потрепала нервы, но не задела её так глубоко, как показалось вначале. Быть может, благодаря лёгкости, что Сакура переняла у Наруто? Или Саске, что смог пересилить себя и излить ей душу? Напугал вначале, но — успокоил и положил конец недосказанности. Развеял последние иллюзии, и распались остатки надуманного образа. Она мысленно воссоздаёт его обиженное лицо. Внезапную горечь, скривившую брови, и их разговор — короткий и откровенный. Его искренние сожаления. Интересно, понял ли Саске, что он ни в чём не виноват и всегда будет ей дорог. Что Сакура ещё встретится с ним на общих посиделках и без зазрения совести, весело, как с Наруто и Какаши, заговорит и назовёт по имени, и не оттолкнёт отголосками прежних чувств. Когда она заговорит с ним, она будет спокойна. Но сейчас Сакуре важнее другое. Время. Мысли неизбежно перетекают к Ли, и она шуршит страницами, перелистнув в конец блокнота. Отметки Хасуми показывают улучшение. К тому же, бьякуган даёт более точную информацию о циркуляции — та действительно ускорилась. Как будто Ли наконец-то пришёл в сознание. Так почему он до сих пор спит, чёрт возьми? Спустя неделю! Ладонь сжимается в кулак. Больше. Считая сегодня — одиннадцать дней. За этот промежуток она могла бы забыть многое, но выбрала помнить. Каждую мелочь и шёпот, и блеск. И трепет дыхания. Из-за этого труднее смириться, что ни смелость, ни выстраданная её решимость сейчас никому не нужны. Подвешены, ждут. Но сколько ей ждать? Неделю? Или больше? Заставляет себя переключиться — хватает ручку, заполняет дело. Оно всегда под рукой, с единственным, забавным детским фото Ли. Безукоризненные «сто процентов» на последней странице, рядом с анализами крови, уже не вызывают бурных эмоций. Не страшно. Она будет стойкой. Продолжит делать то же, что раньше. «Сражаться с невидимым противником», — она и это помнит. «Твои стихи, наверное, не так уж плохи». Серое небо еле-еле светлеет. Близится время приёмов. У господина Сугимото опять разыгрался артрит, а у Кёичи недавно сняли швы и их нужно просканировать… Хорошо. Как некстати закончились травы для Хьёрогана. Пожалуй, она начнёт с того, что сходит на склад и пополнит запасы пастушьей сумки. Сакура поднимается, и в это время отворяется дверь, впуская Цунадэ. Сердитую, с вытянувшимся лицом Цунадэ. Цокает языком. Собирается отправить домой, не иначе. Сакура готовится отстаивать своё право остаться — сегодня, до вечера. Ночью. — Доброе утро, Цунадэ-сама. Я не поблагодарила вас за вчерашний выходной. Мне удалось выспаться и я… Не сердитая, нет — наставница внимательно заглядывает в глаза с новым, выжидательным выражением лица. Прячет разыгравшееся волнение. Странно видеть Цунадэ такой взволнованной за пределами операционного блока, и Сакура непонимающе моргает в ответ. — Вы что-то хотели? — Раз уж ты здесь, идём. Ли очнулся. Тело охватывает жар. Сердце подпрыгивает к горлу. Первый порыв Сакуры — бежать в палату. — Пропустите, — Цунадэ остаётся позади, но быстро догоняет её в коридоре, летящую как дыхание — вообще забывшую, что нужно дышать. — Как он? Он… «Нормальный?» — …Говорил что-нибудь? — заканчивает вопрос на ступеньках. Третий этаж. — Нет ещё, но реагирует на имя. Сакура, не беги. «Как вы его позвали? Рок? Ли?» — Стой, Сакура, — могучая рука наставницы хватает за плечо, мягко останавливая в шаге от палаты. — Вот его дверь, сейчас мы войдём, но сначала успокойся. Не стоит волновать ни себя, ни Ли — вот так сразу. Вдохни-ка поглубже, давай… Вот умница. Каким-то чудом удаётся внять словам Цунадэ, усмирить сжимающееся и бьющееся в тоске желание, заклокотавшее и переполняющее грудную клетку. Желание увидеть. Дождалась. О, Ками. Смогла. Получилось. Что вы сказали? «Его дверь?» Это она, да. Сейчас. Пойдёмте. Не терпится посмотреть — опережает наставницу, вцепившись в ручку, рвёт на себя — вот она, встреча. Ждала её, слушая ночами облетающие листья, прижимала ладонь, погружала лицо в одеяло, пропитавшееся смесью лекарств и кожи. Набиралась решимости, крепла, придумывала слова — «вот увидишь, признаюсь» — и одно за другим отпускали сомнения, прошлое, тёмные мысли. Как боролась с кошмарами и повторяла «не страшно», вспоминая звучащее ноткой уверенности своё имя, каждый раз — как в последний. Сейчас Ли увидит её и, конечно, снова скажет… Где он? Кровать пуста, одеяло откинуто. Монитор безостановочно пищит, а в остальном всё, как всегда — лекарства, цветы. Ли нигде нет. И открыто окно. Почему? Затылок покрывается инеем. Дрожа сквозь улыбку, Сакура обращается к Цунадэ. — Вы его на осмотр забрали? — Нет. Ну надо же, — в недоумении янтарные глаза обводят комнату, — как он быстро вскочил. В уборную вышел, наверное. — Точно? — Совсем тоненьким голоском. — А это что такое, Цунадэ-сама? — Показывает на окно. — Может, медсестра открыла, а может, он сам. Решил проветрить… — В голосе неподдельное удивление, и Сакура верит. Цунадэ ничего не знает, как и она. Выглядывает во двор. Никого. И тихо. Если не считать монитора. «Ли что, сбежал?» — Давай успокоимся и подождём. Он наверняка скоро появится. — Видя, как Сакура поникла, добавляет бодрее: — Хасуми докладывала, что чакра у него циркулирует на дооперационном уровне. Отличная новость, правда? Надо бы посмотреть динамику изменений, так… Здесь раньше лежал блокнот… — Ищет на столике. — Где же он, хм… — Я забрала. Принести? — Загорается энтузиазмом, собираясь обойти весь третий и второй этаж: если Ли где-то поблизости, она его встретит. Во взгляде Цунадэ читаются противоречивые эмоции. Тревога за Сакуру и удивление происходящим. Растерянность, но больше — затаённая тревога. И всё же наставница кивает. — Давай. Сакура вылетает за дверь, не оборачиваясь, и на бегу оценивает ситуацию. Если Ли очнулся и смог самостоятельно покинуть палату — значит, его состояние позволяет уйти ещё дальше. А вдруг он уже не в больнице? Вдруг отправился домой? Или к Гаю-сенсею? Он вполне на это способен… Но в одной пижаме убегать от медиков он бы не стал, без причины. Без предупреждения. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот продавит рёбра. Невыносимо. Она ждала, недосыпала и всей душой стремилась к этому моменту, и вот как всё обернулось. Ли пропал из палаты. А может, и вправду ушёл, потому что… На секунду сбивается с ритма, будто споткнувшись. … Потому что забыл обо всём? Об обещании быть всегда рядом, что бы ни случилось? О том, как она призналась в своём выборе и знала — Ли внимательно слушал? Как много ей хотелось бы сказать. Того, что раньше было странным, непривычным, безвозвратно меняющим прежнюю Сакуру. Ли позволил бы ей раскрыться. Если только… Если только он не забыл. «Пожалуйста, найдись». Проверяет окно перед выходом на лестницу, но двор пуст; ни ирьёнинов, ни пациентов. Как обычно, сегодня она пришла намного раньше коллег. Могла и проспать, о, даже думать об этом не хочется. Несётся через ступеньку вниз, на второй, выскакивает в коридор и замирает, как вкопанная. Стук в груди усиливается до безумного, оглушительного грохота, разрывающего барабанные перепонки. Вдоль стены — далеко, но зрение её не обманывает — идёт Ли. Идёт, опустив голову — должно быть, смотрит под ноги. Вымеряет шаги, направляясь из другого конца коридора прямо к её кабинету. Лёгкие горят от метаний по этажам, адреналин переполняет кровь, зато проходит ощущение, что Сакура виновата. Что опоздала и не сдержала обещание. Внутри вспыхивает, бушует радость, как ветер на зазеленевшем склоне. Нашёлся. И он идёт к ней. Ищет, как и она — его. «Стой». — Ли! — Не ждёт ответа, а бросается к шаткой фигуре, и вправду не бежит, а парит, кто бы видел. Нашёлся. Как быстро. Он вскидывает голову. Слегка побледневший, отчего угольный взгляд стал ярче, лихорадочнее, но родной и привычный, каким она его помнила. Явно не ожидал увидеть её, бегущую через весь коридор навстречу, и вздрагивает, покачнувшись. Прижимает ладонь к стене и с шумом втягивает воздух. Ему нельзя волноваться, и Сакура замедляется. Останавливается в шаге, только чтобы всмотреться, впитать не подровненную чёлку, спадающую на лоб, подсохшую кожу и чешуйки в уголках глаз, сощурившихся в улыбке. Застиранная синяя пижама ему совсем не идёт, и он, что… Босиком? Да какая разница. — Ли… Как ты… тут… оказался… Я… — Задыхается, не договорив. Руки взлетают, протягиваются к нему, удивлённому, но отчаянно бодрящемуся. — Сакура-сан, — звонко, как раньше. Улыбка становится шире, мелькает полоска зубов. — Простите, пожалуйста, я не хотел вас напугать. Я по той лестнице поднялся. — Машет за спину. И сердце обрывается. Ладони Сакуры замирают в нерешительности, но всё-таки ложатся на предплечья. Поглаживают, пока до неё доходит смысл сказанного. Он правда забыл. Воспоминания о неуклюжем общении и попытках стать ближе друг к другу рассыпались в пыль. Её изумрудный блеск в чёрном зеркале, так хорошо, так ясно отражённый; их пальцы, шрамы, её мягкость — всё исчезло за пределами восприятия. Потерянный контроль. Нахлынувшие чувства. Их голоса больше не зазвучат в темноте. Пульсирующая в глубине тревога проходит. В ответ Ли прячет улыбку, смущённо следит за касаниями Сакуры. Слишком медленными, больше, чем дружеский жест. Ненадёжная замена объятиям. Всё кончено. Всё исчезло. Всё, кроме прежнего Ли. Растерянный и опрокинутый, он снова стал тем старым знакомым, что когда-то следил за ней издалека, боясь побеспокоить своей навязчивостью. Что, как мог, заботился и поддерживал, и стремился защитить, подчиняясь своим принципам и чувствам неизвестной ей силы. Что сдержал данное в детстве обещание и не покидал, когда был так нужен, и даже через много лет, подавшись Сакуре навстречу, заметил её отклик. Признался ей в любви. Он мог умереть. Она спасла его, и сейчас вглядывается в озадаченные, округлившиеся глаза, не представляя, что бы делала, случись что-то хуже. Гораздо хуже. В голове промелькнули опавшие плечи Тен-Тен. Узел в горле затянулся крепче. Пусть так. Пусть Ли ничего не помнит, но он всё же очнулся. Она помогла ему очнуться. И сделает всё возможное, чтобы кошмар не повторился вновь. «Ты ведь останешься со мной?» — Сакура-сан… — Она отнимает руки, когда слышит его — почти — мольбу. Ли еле дышит от волнения. — Я хотел увидеться с вами. — Ох, Ли, я… счастлива, что ты в порядке. Не представляешь как. И я тоже очень хотела тебя увидеть. Правда. Очень-очень, — улыбка получается плохо, а ведь она так старается, чёрт. Его губы расплываются, невольно копируя её выражение, а в глазах загораются искры. Она просит: — Только не зови меня Сакура-сан, хорошо? — Ли подходит ближе, недоумевая наклоняется. — Почему? Снова, как тогда — лекарства и травы в его дыхании. И тепло. — Просто Сакура. — Зажмуривается, чтобы сдержать слёзы. — Мне так нравится, когда ты меня называешь… Она не будет плакать. Ни за что. Она не будет портить этот миг их встречи. Она будет улыбаться. Что происходит? Тонкой кожей запястья чувствует его касание. Шершавые пальцы обхватывают там, где начинается мягкость ладони. Поднимают, заставляя глаза Сакуры распахнуться и увидеть, как Ли прижимает её руку к лицу. Проводит по щеке, колюче и шероховато. Не отрывает взгляда, и Сакура, онемевшая, наполняется тягучей нежностью и дрожанием в блеске его огней. Ли целует её ладонь — в серединку, в сплетение линий. Осторожно, будто задувает свечу. — Я думал, это был сон, — произносит, углубляя голос и закипая в ответ. — Сакура, Сакура… Значит, всё было по-настоящему. Ты приходила, когда я лежал в палате… и говорила со мной. Я слышал твой голос. Вот как сейчас. Сакура. Ты была там. Не спрашивает. Знает наверняка, и Сакура вновь не находится с ответом. Закрывает глаза. Ощущает, как едкие капли стекают по лицу и слетают вниз. Смущается, но не может сдержать эмоции, вопреки её воле рвущиеся наружу. Как будто, проснувшись от наркоза, она вновь обретает способность чувствовать живые прикосновения тончайших тканей, ветра и лучей. Как будто греется теплом, сильней, чем чакра, исцеляющим все вскрывшиеся раны. Как будто после долгих скитаний возвращается туда, где о ней заботятся и любят. Сильнее, чем Ино, Какаши, Наруто, чем когда-либо Саске. Только Ли может любить её так просто, так безусловно. Так обезоруживать своей искренностью, не давить и не раскалывать надвое сердце. «Неужели ты всегда так любил меня?» Освободившись, грудь захлёстывает бесконечная, невыразимая река печали. Зарыдав в голос, Сакура прикладывает запястье ко рту в попытке остановить её. Ли ахает и обвивает дёргающиеся хрупкие плечи. Зарывается пальцами в розовые волосы, приближает к себе и позволяет уткнуться носом в шею. Отсюда его голос слышится звоном, сквозь её всхлипы звучащим: — Ничего, Сакура, всё хорошо… всё хорошо… вот так, плакать не стыдно… слёзы не вода, они очищают сердце и укрепляют… твой дух, твою юность… она снова разгорится и воссияет ярче, вот увидишь… всё пройдёт… С каждым словом ей делается легче. Тело сотрясают рыдания. Пижама, куда зарылась лицом, промокает насквозь. Однако жгучие дорожки продолжают бежать — оттого, что всё позади, и что руки Ли замыкают в объятиях, будто пытаются оградить от чего-то неведомого. Она так беззащитна перед ним. Навсегда — задета и тронута этой чувствительностью. Он слышал её голос. Ощущал её присутствие во сне, и так же тянулся всем сердцем, как она — на последних остатках надежды. Она приходила не зря. Сакура медленно успокаивается, но не разрывает объятий с Ли, слушая над головой жужжание ламп и шорох его дыхания. Как бы она хотела продлить этот миг. Превратить его в вечность, забыть обо всём. Но в голову просачиваются мысли извне. Наверху ждёт Цунадэ, что наверняка потеряла терпение и отправилась на поиски пропавшей ученицы. А Ли, недавно проснувшийся и еле стоящий на ногах, вообще не должен находиться здесь. Он должен вернуться обратно в палату и лечь в постель. Глаза ещё щиплет, но соль на щеках высыхает. Досчитав до десяти, чтобы отпустила боль, протянувшаяся колючим стеблем к горлу, Сакура отстраняется и смотрит на Ли. Застывает, поражённая. «Ты тоже плакал?» Глаза покраснели, припухли; вокруг ещё заметны следы скатившихся капель. Встретившись с Сакурой взглядом, Ли восклицает: — Гай-сенсей… ничего не знает… и Тен-Тен… Сакура, прости меня! — его вскрик оглушает её, стоящую так близко, — Простите… Я поступил безответственно, принёс вам столько страданий. Это всё из-за меня. Твои слёзы, Сакура, — тон ломается, предвещает бурю, — из-за… моего… безрассудства. Скрипит зубами и мотает головой, и повторяет в исступлении «прости». Ровно до тех пор, пока она не перехватывает взметнувшуюся ладонь, размазавшую слёзы по щеке. Бинтами было бы сподручнее — снова забыл, что их нет. — Не надо, Ли. Пожалуйста. Я не поэтому плакала, — смущённо улыбается, — просто… Я боялась, что ты забыл, как… Забыл, что мы… Ну, вот. И почему каждый раз, когда она пытается высказаться, её поджидает такая напасть? Какого чёрта? Куда деваются слова? Берёт его руку. Ближе к губам — дыхание касается подушечек, и Ли, притихший, следит за Сакурой. Забывает обвинить себя в очередной раз, и она считает это своей маленькой победой. Почти целует его руку, но отпускает и произносит: — Я так привыкла видеть тебя рядом. И не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось, потому что ты теперь не просто друг, не просто пациент, понимаешь? С тех пор как я была у тебя в гостях, я разглядела тебя по-настоящему, и… Ты стал очень дорог мне. Я многое переосмыслила, Ли. За прошедшие несколько дней. «Чёрт». Последняя фраза вырвалась случайно, и Сакура молча выжидает. Сейчас Ли спросит, сколько времени он был в коме. Но она ошибается. Растрёпанный, он сбивчиво выдаёт: — Сакура, ты говоришь, совсем как тогда… у меня дома… ты сказала, что относишься ко мне по-другому, и я не мог в это поверить. Но, знаешь, сейчас… хоть это и твой выбор, и я никак не мог на него повлиять, даже если бы постарался, но всё же… Я счастлив. Так счастлив, ты и представить не можешь, Сакура! Проси, что угодно сделаю, прямо сейчас! — Утирает вновь хлынувшие слёзы. Начинает пружинисто покачиваться, будто и в самом деле собирается куда-то бежать, исполнять её просьбу. — Нет, Ли. Не надо. Мне уже хорошо от того, что ты просто… есть. — Притянув, целует кончики пальцев. Сухие. Потрескавшиеся. Любимые. — Но, если ты так хочешь что-то сделать, давай пойдём обратно в палату? Вместе. Ли позволяет ей спросить, пронестись воздухом над его ладонью. Ответа она так и не дожидается. Вместо этого его лицо — дрожащая радужка, лучи — возникает перед Сакурой. Секунда и они цепляются носами, вжимаются, приникают к тёплым, солёным от слёз губам. Так осязаемо и живо, как будто прошлые одиннадцать дней были сном, а реальность наступила сейчас. В ней Сакура проснулась, а то, что осталось позади, навсегда исчезло, словно свежий порез под воздействием Шосен-дзюцу. Багровый порез. Столкнувшись, сплетаются руками, и Сакура, приоткрыв рот, проводит своим языком по языку Ли, но — останавливается. Не время сейчас. Он ещё слаб. Ему нельзя волноваться. Выскальзывает из объятий, по-прежнему держа его кисть. — Люблю тебя. — Голос Ли охрипший, расслабленный. А может, он просто устал. Сакура улыбается ему. В груди поют птицы. Она собирается вести его в палату. Вести за собой, но Ли шлёпает босыми ногами быстрее, чем она ожидала и идёт впереди, и тянет её следом. Резко оборачивается перед выходом на лестницу: — Как ты? — В порядке. — Не хочется обременять его жалобами о здоровье, но он не верит ей — снова. Тревожно окидывает взглядом, и она добавляет: — Не бойся. В последнее время я мало спала, но сегодня наверстаю упущенное. Обещаю. Он кивает. Снова обращается к ней, улыбаясь до ушей. — Эх, жаль только, что мне поспать не удастся. С тех пор как я очнулся, во мне очнулась и сила юности, и я ничего не могу с этим поделать. Гай-сенсей меня на тренировку не возьмёт. Или…? — Нет. Сегодня придётся обойтись без неё, и всю следующую неделю тоже. Зато Гай-сан скоро будет здесь. Вместе с Тен, — на мгновение уголки его губ опускаются, и она будто слышит, как он мысленно признаётся в открытии Врат. Но к нему быстро возвращается весёлость: — Как же я соскучился! Кажется, сто лет их не видел. Гай-сенсей! И Тен-Тен! Нужно спешить. Летим, Сакура, — не успевает она опомниться, как её подхватывают на руки, и «постой!» застревает в горле тихим писком. Она и вправду недооценила состояние Ли. Он стал как будто сильнее. Хорошо же она читала тот блокнот, нечего сказать. Сакуру разбирает смех, но Ли вдруг смущается. — Извини. — Внимательно глядит в лицо, готовый в любой момент поставить на пол. Убрать ладони, убраться подальше. Не беспокоить своим присутствием. Ещё одна привычка, что, как и извинения — слабее, но проявляется на миг в его потускневшем, увядшем, тоне. Если он так хочет её нести, она не будет против. — Ну, а где? — Сквозь смех. — Где что? — Недоумевает Ли. — Сила юности, конечно! — Надеется пошутить, как мечтала, когда его опутывали заросли из никелевых трубок, и он — о чудо — понимает: — Ха-ха! Сейчас увидишь. Сакура. Хитрый. Она обвивает его за шею и летит над ступеньками наверх, в седом свете ламп и окон, где проносится гряда облаков. Забывает про блокнот с показателями, про Хьёроган и даже Цунадэ, что, может быть, видела их, одиноко стоящих посреди коридора, ставших единым целым. Чёлка спадает на глаза, и Ли откидывает её, только чтобы всмотреться в Сакуру. Впитать нежную зелень её взгляда и рассыпавшиеся локоны, открывшие осунувшееся лицо и круги под глазами — она знает, что те заметны — чтобы, с кольнувшим сердце волнением, пробормотать еле слышно «спасибо». Получить отблески понимания от неё, ниндзя-медика, что больше не будет для него просто врачом, отныне — никогда не будет. — Ну как, впечатляет? — Сияющий, с Сакурой на руках добирается до двери в палату. — Всё благодаря тебе. Так и есть, но откуда он знает? Польщённая Сакура молчит и оттягивает время. Нужно спускаться, но она не находит в себе ни моральных, ни физических сил, чтобы встать на ноги. Подаётся к нему, прижимается лбом и над ухом шепчет: — Ли… А правда, что ты писал стихи?