Глава 2. Тяжелая ночь

Берхас уже долго наблюдал за горизонтом. Солнце только село. Морская полоса внизу утёса, далеко-далеко за скалистыми песками и простирающимся в никуда океаническим пластом, едва светилась синевой, а чёрное небо опускалось к ней всё ближе. Отсюда, с края деревни под горами, пропастью расстилалась вся Волчья Лагуна. Волны поблескивали в тусклом вечернем свете, бесшумно разбиваясь о возвышавшиеся над водой и песком скалы, и между ними сверкали заснеженные клочки суши. Все побережье, растянутое полукругом от предгорья до океана, окаймлено этими острыми камнями с обеих сторон, и из пропасти как будто показывалась огромная волчья пасть, вонзившаяся в Лагуну черными зубами, готовая поглотить её и растерзать всякого, кто вздумает пройти вглубь. До сих пор никто так и не показался. Берхас не мог позволить себе беспрерывно всматриваться в темноту, игнорируя возложенные на него обязанности. Время от времени ему приходилось отвлекаться и следить за ходом подготовки деревни к зиме: контролировать ведение текущего счета овец и коз; выслушивать доклады о пополнении запасов солёностей и сушёностей, сколько уже съели и сколько засолили вновь, кто заболел и сколько выздоровели, готовые к работе. Жители, шныряющие от кладовых к Берхасу и обратно, короткими выкриками сообщали о ходе работы: — Десять горшков мучни́цы, пять горшков грибов-колючек! — Три барана от Тибериуса, один поделен с Гайюсом и Хильгой! — Рыба с августа засолена! — Два мешка зерна! Передал Фродо, поручила Аппиа! Услышав очередной доклад, Берхас отпускал длинный деревянный шест, за который держался, прислоняя его к плечу, и завязывал новый узелок на одной из толстых цветных бечёвок, спадающих с его шерстяной накидки под шубой. Многое он просто запоминал, иначе накидок за день собралось бы на всю деревню, а может даже на соседей за горами. Конец осени — тяжелый период, но Берхас был хорошим жрецом и справлялся на славу. Считалось, что он хранит в памяти все указы Первых и обладает незаурядными способностями. Берхас не упускал ни единой детали, никакое событие не проходило мимо его внимательного, дотошного нрава, благодаря которому деревня не знала голода ни одну зиму. Жрец всегда оберегал жителей от надвигающихся невзгод, выслушивал их пожелания, помогал с трудностями. Между волей Судьбы и волей людей, он был и проводником, и хранителем народа, зорко следящим за каждым жителем. Предусмотрительность Берхаса никогда не подводила его, но сегодня, несмотря на гладкое течение дня и налаженную работу селян, жреца мучила тревога. Одно не выходило из головы, и в свободную минуту мужчина вновь обращал беспокойный взгляд вдаль, всё чего-то ожидая, пытаясь высмотреть кого-то в темноте. — Эй, Берхас, где же твой племянник? Уж не время ли возвращаться с ловли? — прервал его раздумья один из жителей, тащивший на плече хворост к кладовым. — Пора бы, Агилаз, — сдержанно ответил тот, не спуская глаз с морского горизонта. Это что-то ему напомнило. Сокрытое под замком и обтянутое цепями его сознания — какое-то знакомое, призрачное чувство пробежало холодной дрожью по спине. Жрец напрягся. Во рту стало сухо, и сердце внезапно забилось чаще. Казалось, ветер прошёл сквозь всё тело и пронзил морозом каждую жилку, заставляя пальцы окаменеть зажатыми вокруг шеста. Далёкая тёмная бездна океана поглотила Берхаса, накрывая волной воспоминаний, и он начал тонуть. — Не пора бы ему возвращаться? — глухим эхом зазвучал родной женский голос, возникший в сознании Берхаса. — Пора бы, Хильга, — столь же тихо, жрецу помнится, ответил он тогда. В тот день. Тот тёмный лес. Тяжёлый дождь. Маленькая белая рубашонка порвана и вокруг — алые пузыри кровавых разводов, яркие, жгучие до слез. И эти большие пронзительные зелёные глаза, невинные и пугающие… — Берхас?.. Берхас! Жрец дернулся, будто очнувшись от короткого сна, и резко обернулся. Растерянность застыла на лице со страхом, тлеющим в глазах. Селянин терпеливо ждал ответа, не сводя с жреца озабоченный взгляд. — Говорю, может, отправить кого-нибудь вниз? — повторил мужчина, переступив с ноги на ногу, придерживая толстую кипу веток. Агилаз не раз был свидетелем внезапно просыпавшегося в жреце ужаса и прекрасно знал, какое воспоминание туманит разум его друга, поэтому относился с пониманием. Жрец проморгался. Затем нахмурился, потерев переносицу, и принял сдержанный вид, повернувшись к ночной дали. — Нет… — устало вздохнул Берхас, прикрыв глаза. — Не надо, нет необходимости, — он оглянулся на соседа, мягко промолвив: — Спасибо тебе, Агилаз. Тот, вздохнув с облегчением, кивнул. Мужчины коснулись плеча друг друга, и Агилаз удалился к кладовым. Берхас остался, всё ожидая. Тревожные мысли так и капали на сердце. «Что, если что-то случилось? Нет, не может такого быть снова… Наверняка ловля сегодня особенно неудачная, ветер внизу особенно сильный, а снег скользкий на подъеме, — убеждал себя Берхас, — Вот-вот из-за скал появится светлая голова мальчишки с несносной рыбой. Сделаю ему замечание, пойдет тащить сани с заготовками. Дома, должно быть, и горячее стоит, а он на всё бродит, уж и мороз ночной!» Берхас представлял, как парень покажется, и он отчитает его за позднее возвращение, придумав какое-нибудь глупое наказание вроде чистки снега или уборки в хлевах. Племянник как обычно лишь послушно кивнет и будет исполнять наказ, пока мужчина не почувствует вину и не выудит его на ужин, украдкой поглядывая, чтобы тот всё съел и хорошо отогрелся. Пока Берхас всматривался вдаль, занятый мыслями, у крайнего подступа к деревне засуетились: — Финн вернулся! — Ну наконец-то! — Уж думали не дождемся… — Где ж тебя носило? — Небось кальмар какой отведывать будем! Ниже по склону, пробираясь сквозь снег вверх, в ночной темноте показалась сгорбленная фигура, которая как будто тащила сзади большую тушу с привязанным к ней гарпуном. Пара мужчин протянули факелы, освещая поступь. Берхас, наконец, услышав имя племянника, припадающим шагом поспешил к нему. Но как только заметил юношу, сразу понял, что тот явился не один и точно не с кальмаром. Финн вступил в свет огней. Его напряженное лицо блестело от пота, мокрые белесые пряди закрывали глаза. Он поднял уставший взгляд на дядю, как будто обращаясь с мольбой. Когда факелы потянулись ближе, свет упал на чью-то косматую черную голову, покоящуюся на плече северянина, и свисающие из-под медвежьей шубы чужие ноги и руки. Треп вокруг затих, стало слышно только свист ветра и тяжёлое дыхание Финна. Мужчины у подступа в деревню как будто застыли, переглядываясь друг с другом в полной растерянности. «Незнакомец? Этого не может быть… Откуда?» — шептались они. Это, конечно, не первая странность, выпавшая на долю деревни, но за последние сорок лет — самая из ряда вон выходящая. Волчьи Скалы были неприступны. Не всякий селянин осмеливался ловить рыбу в них: настолько опасны «зубы» Лагуны. Её пасть имеет хищный оскал и гиблые воды, через которые не пройдет ни одно чужеземное судно. По крайней мере, так гласила легенда, объясняющая обособленность Лагуны и её жителей. Только единичные торговцы и некоторые члены совета бывали по ту сторону гор, проходя через единственный путь в мир за пределами свободных земель — лабиринт ущелий. По их словам, в краях за лабиринтом процветает власть сильнейших, и Первые пришли оттуда. Сам Берхас, сын Эрмуны, является их прямым потомком вместе с большинством селян. Тем не менее, многие жители осведомлены о внешнем мире лишь по ценностям, привозимым торговцами с тех краев. Они знают о пестрых тканях и плавленном железе, о переливающихся камнях и золотых монетах, но большинство из них никогда не встречало человека из дальних земель. Видя такого перед собой, селяне не знали, как реагировать, кроме опаски, как перед незнакомым зверем. Один Берхас, уже бывавший за горами, знал: кого бы сейчас не нёс Финн, он прибыл совершенно из иного мира, намного более далёкого, чем загорные края. И это его пугало. «Неужели это Зов... Спустя столько лет?» — в смятении вторил про себя Берхас. Жрец не хотел в это верить, но Судьба только что постучалась прямо у порога, и Финн отворил ей двери. Берхас посмотрел на племянника, измотанного, едва удерживающего путника, и на сердце вдруг стало тяжко. Жрец, несвойственно себе, бросил на него потерянный, беспокойный взгляд, полный какой-то далёкой тоски. Будто Финн не вернулся, а, наоборот, собрался уходить. Это смутило парня. Он видел дядю таким только однажды, потерявшись в лесу ещё мальчиком. Финна озадачила такая внезапная перемена в Берхасе, и как только тот заметил, что дал слабину, быстро натянул привычную маску серьезности, схватив свой шест покрепче и нахмурившись. — Рагина, Хардуз! — внезапно позвал жрец твёрдым голосом. Двое юношей с факелами оторвались от разглядывания незнакомца и обернулись, внимательно слушая. — Осветите путь прибывшим и проследите, чтобы они дошли до моего дома. Остальные — возвращайтесь к своим делам и заготовкам. Всё же зима подступает, необходимо заканчивать. И не теряйте время, скоро будет стыть ужин в ваших домах! Селяне рядом начали спешно расходиться, прощаясь за плечо с Финном. Один из оставшихся парней с факелом, услышав указ, помрачнел, угрюмо уставившись на незнакомца позади. Берхас оглянулся через плечо, выделив из зевак одну селянку, и указал на нее шестом: — Сходи предупреди Хильгу как можно скорее. У нас выброшенный на берег путник. Молодая девушка бросила всё, что несла, и побежала к хижинам. — Поспешите. Хильга возьмёт его, — наказал Берхас, приблизившись к парням с факелами, и коснулся плеча первого и второго, благодаря заранее. После обратился к племяннику: — Обеспечь гостю всё, что будет нужно. Финн кивнул, и Берхас медленно кивнул в ответ. — Я уведомлю совет и вернусь к вам, — сказал он Хардузу и Рагине. — Агилаз поможет закончить приготовления. Спросите его, если после что-то потребуется. Мужчины также коротко кивнули. Берхас замолчал, опустив голову, собираясь с мыслями. Наконец, он пристукнул шестом о землю, будто закрепляя своё решение. — Вечер пройдет, как запланировано, — заключил жрец. — Хильга скажет, что с гостем, и совет оповестит всех завтра, как мы все обсудим. Молодые люди приняли указ жреца и отправились к хижине Берхаса или, как её по-другому называли, «дому Хильги». Берхас проводил троицу взглядом, раздумывая, как же подать эту ситуацию совету, а главное: как потом объяснить всё людям. Долгие годы Волчья Лагуна была крепостью, не знающей волнений извне. Берхас не ведовал, что принесёт за собой появление этого человека. Было не ясно, от чего незнакомец бежал или как его сюда занесло, но, тем не менее, в учениях Первых наказано принимать любого странника в беде, и это было законом для всех. «Совет не станет идти против уставов…» — думал жрец. Но Берхас не был уверен, вспомнят ли жители своё прошлое, если их будет одолевать страх перед незнакомым и неизвестным, перед человеком из-за пределов их тесного мира: беглых рабов, жертв войн и стихийных бедствий, потерянных путников, ищущих надежду и спасение за далекими горами и лабиринтом ущелий, тех, кто стал Первыми и основал народ скал. Берхас вспомнил, как десятки лет назад, когда он был ещё совсем ребенком, мать Агилаза показалась в Волчьей Лагуне. Едва стоящая на ногах, тощая до костей и державшая на руках сына, укутанного в тряпье. Берхас не мог забыть её нечитаемый взгляд, сухие губы на сером лице, как она тянулась руками с Агилазом, моля, чтобы его взяли. Женщина неделями шла узкими тропами через щели горного барьера и невероятной удачей наткнулась на деревню. Встретив её тогда у порога, Берхас впервые увидел смерть на чьем-то лице. Тогда старейшины даже не стали решать вопрос о спасении ребенка, деревня приняла обоих. И, несмотря на то, что мать Агилаза оказалось беглой рабыней, войдя в свободные земли, она окончательно сбросила свои оковы, объединяющие ее с рабским прошлым. Жители были готовы защищать путницу от любого, кто пытался бы ее вернуть, ведь, вступив в Волчью Лагуну в поисках надежды, она стала частью народа скал. Позже сестра Берхаса, принявшая статус нового жреца, показала ему древние пряжи и ткани, в узлах которых была сокрыта легенда Лагуны: “ Свобода — ищущим. Дорога — идущим. Благо — народу скал. Пусть вечно светит полоса Судьбы, указывающая страждущим путь». В узорах этих реликвий были вшиты послания и указы Первых. Они говорили о свободе, о долге человека перед человеком, о правилах народа и о Воле Судьбы, которая переплетает все события и явления. Еще будучи мальчиком, Берхас понял, что причина, по которой народ скал принял беглую рабыню чужих земель вопреки всему, была в том, что сама Судьба провела ее через неприступные горы и подтолкнула к порогу деревни, как и сейчас она подвела корабль этого незнакомца к берегам Волчьей Лагуны. «Глупы, кто не примет ее волю…» — пробормотал жрец про себя и поспешил к зданию совета. Финн с проводниками приближались к части деревни, в которой была хижина Хильги, находившаяся прямо у лесной чащи у самого предгорья. Пока они шли, почти каждый проходящий мимо провожал их взглядом или уж совсем бесстыдно пялился, что напрягало молодых людей. Хардуз злобно зыркал на каждого зеваку, пока Рагина следил за дорогой. Вдруг Финн оступился, едва устояв на ногах, которые уже с трудом держали вес. Рагина успел подхватить его и помог выпрямиться. — Давай помогу! — сказал Рагина, потянувшись к плечу чужеземца, но заметил туго перетянутый вокруг его тела ремень, закрепленный на груди Финна, и быстро убрал руку, удивившись. Он беспокойно глянул на парня. «Неужели он тащил его вот так все это время?» — молча вопрошал Рагина, напрягшись, смотря на то, как ремень вонзается в кожаный жилет юноши, продавливая широкую вмятину на груди. Он понял, что Финн предотвратил возможность уронить или бросить путника, даже если его тело не будет справляться с грузом. Финн даже не оглянулся на него. Не отрывая взгляд с пути, он покачал головой, слегка подбрасывая тяжёлое тело незнакомца и хватаясь за него покрепче. Парень пытался не думать о дискомфорте в груди от тугого ремня, о гудящих ногах. Он думал только о том, как продолжать идти вперед. «Ещё чуть-чуть и о нем позаботятся, он не умрет у меня на руках», — повторял себе Финн. Больше всего северянин боялся, что может не успеть. Пока Рагина шел рядом с Финном, зорко следя, чтобы тот не упал, Хардуз неохотно волочился сзади. — Приносишь с собой одни проблемы, — вякнул он в сторону Финна, сверля взглядом медвежью шубу, закрывающую спину чужеземца, которого нес парень. — Хардуз! — Рагина остановился, оглянувшись на приятеля. — Как можно? — он нахмурился, возмущенный подобными словами в сторону парня, и ждал объяснений. Хардуз и Финн продолжали идти, и сбоку становилось темно. Рагина поспешил снова поравняться с ними, освещая свою сторону пути. — Разве тебя не учили, — вновь обратился он к Хардузу, — что народ скал не отвергает страждущих? Финн правильно сделал, что… — Страждущих? — раздраженно вскликнул тот. — Да ты посмотри на него! Явно бежавший раб. Что будет с Лагуной, если его начнут искать, об этом ты думал? — громко ругался Хардуз, гневно всматриваясь в собеседника. Рагина замешкался, затрудняясь ответить. Пока парни спорили, Финн молча брел впереди, внимательно слушая их разговор и одновременно пытаясь сосредоточиться на каждом новом шаге, чтобы не потерять контроль снова. Он привык к редким замечанием со стороны некоторых селян, но сейчас парень волновался. Ему было неприятно, что он действительно стал причиной или, по крайней мере, поводом чьего-то страха. Все же, это не то влияние, которое должен оказывать воспитанник жреца. К сожалению, как казалось Финну, ему не хватало мудрости и навыков разрешить эту проблему лучше. Даже несмотря на то, что он делал все, что мог, парень чувствовал себя виноватым перед Хардузом. Молодые люди почти прибыли. Вдалеке показалась хижина Хильги. Рагина так и не нашел, что сказать на тот аргумент. Хардуз замолчал, невольно согласившись поддерживать тишину. — И все же, это правильно, — обдумав, пробормотал Рагина, смотря себе под ноги. Хардуз не стал спорить. В конце-концов, он не хотел продолжать этот конфликт с другом из-за собственного волнения и страха. Глубоко внутри он знал, что Рагина прав. — Финн, с ним же все будет хорошо? — неуверенно обратился Рагина после долгой паузы. — Он же ещё жив, да? Юноша, медленно остановившись, оглянулся на проводника, заодно используя момент, чтобы собраться с силами на последний отрезок пути. — Думаю, да, — холодно ответил Финн, смотря на Рагину непроницаемым взглядом. Тот замер, уставившись на тело незнакомца. Хардуз встал поодаль, недоумевая, почему они остановились. Слова Финна звучали скорее догадкой, чем заверением, и Рагина помрачнел, обеспокоенно всматриваясь в путника. Финну казалось, что он снова где-то ошибся и как обычно оказался груб. — Рагина, — тихо обратился к проводнику Финн. Тот поднял голову. — Благодаря вам, он получит помощь вовремя, — парень мягко улыбнулся спутнику. Рагина ободрился и улыбнулся в ответ. Молодые люди продолжили путь, и Хардуз поплелся за ними, обдумывая увиденное только что. Он снова уставился на медвежью шубу и выглядывающую из-за нее черную копну волос. Хардуза возмущала эта глупая открытость Рагины к незнакомому человеку — очевидному источнику опасности, но смутно северянин мог понять друга. Замечая синие пальцы рук чужестранца, он чувствовал леденящий холод на собственных, что заставляло крепче сжимать основание факела. Хардуз злился, но не мог противостоять какому-то глубокому человеческому чувству причастности к беде этого чужестранца, чьей единственной надеждой сейчас были такие, как он сам, как Рагина и Финн. Хардуз фыркнул, нарочито отвернувшись, и проворчал: — Пошевеливайтесь, давайте! Наш гость скорее окаменеет, чем дождется чашки супа. Удивленный Рагина, улыбаясь, обернулся. Натянутое безразличие и кривляние друга прорвало его на смешок, и Хардуз ткнул его локтем, бурча что-то себе под нос. Наконец, северяне дошли до пролеска, на котором стояла хижина Хильги. Небольшая закругленная по бокам мазанка, как и многие другие в деревне, стояла низко. За ней — густая зеленая чаща и тянущиеся в ночь высокие горы. Крыша хижины под кронами прилегающих деревьев, как под навесом, краями едва касалась земли, обтянутая кожами и мехами поверх переплетенных друг с другом слоев сухой травы. Круглые стены покрыты темной глиной. Сбоку же, непохоже на другие хижины деревни, мазанка соединялась с небольшим «куполом» — святилищем. Пристройка была плотно вита из длинных тугих прутов, как будто плетеная луковица, и тоже увешана шкурами. Из открытого отверстия в крыше, обычно затянутого, столбом валил дым. Видимо, очаг уже разожгли. Рагина подошел к Финну, который остановился у порога. — Мы пойдем, брат, — сказал проводник, положив руку на плечо юноши, и широко улыбнулся. — Смотри, не урони гостя у порога! — шутливо предупредил он. — И передай приветствие Хильге от меня и этого болвана, — он указал головой в сторону Хардуза. Финн мельком улыбнулся в ответ и кивнул. Стоящий поодаль Хардуз фыркнул, воткнув факел в землю. Он неохотно приблизился, скрипя тяжелыми шагами, и уронил свою большую мужицкую ладонь на плечо Финна, заставив его накрениться вбок. Хардуз смотрел в сторону, пытаясь казаться безучастным, и небрежно пробормотал, прощаясь: — Вы там это… Присмотрите за ним. — он опустил на Финна напряженный взгляд. — Хорошо, Хардуз. — тот посмотрел в упор на проводника большими зелеными глазами. — Спасибо. Взгляд Финна был настолько холодным, но одновременно открытым и пронизывающим, что молодой человек заробел и отвернулся, одернув руку и слегка покраснев. Финн действительно был благодарен. Он понимал, что Хардузу сложно, но был рад, что проводник решил дать ему благословение, прощаясь через плечо. — Ну все! — рявкнул Хардуз, все еще с румянцем на щеках. — Нечего тут стоять! Дел горой, иди уже с глаз вон! — он отмахнулся от Финна и, взяв свой факел, начал удаляться быстрым шагом, попутно пихнув ухмыляющегося и хихикающего Рагину. — Балда балдой! — засмеялся тот. Он обернулся на Финна — Ну, я тоже пойду! — задорно сказал он, но вдруг сделал паузу и его лицо стало серьезнее. — Правда, постарайтесь. Надеюсь, скоро смогу поприветствовать нашего гостя. — Он заботливо коснулся плеча Финна, прощаясь. — Да помогут вам духи! Финн провожал взглядом удаляющиеся фигуры проводников. Пока северяне разминулись, уже пошел снег. Наблюдая за исчезающими вдали огоньками факелов и тонущими в белом бархате следы, он чувствовал какую-то странную, призрачную грусть. Сзади послышался скрип. — Финн? Парень обернулся. Из-за двери выглядывала полненькая, низкая светловолосая женщина. — Ну что же ты, быстрей, входи! — засуетилась она, показав жестом «внутрь», и мелькнула сквозь тканый обвес у входа. Финн не мог поверить, что, наконец, дотащил своего путника домой. Он поспешил за Хильгой, подхватив тело мужчины покрепче. С первым шагом на порог Финна сразу обдало теплом разогретого очага, стоящего посередине хижины, внутри которого дымились раскаленные камни. Что-то разных оттенков зеленого бурлило в каких-то ковшиках и котелках, стоявших поверх камней, от чего в доме стоял терпкий запах трав и бараньего бульона, оставленного остужаться в одной из посудин поодаль огня. Финн прошел дальше, настил был уже приготовлен: толстый слой сена, стянутый в прямоугольный мешок, накрыт шерстью и шкурой, и поверх постелено сукно; перина на скорую руку набита по-новой. Финн аккуратно присел у ложе, сбросив медвежью шкуру и отвязав гарпун, и, наконец, ослабив ремень на груди, осторожно переложил тело мужчины через плечо на настил, бережно подкладывая под его голову перину. — Ну, что же? Рассказывай! — бодро окликнула Хильга из-за спины, суетясь у очага. Она то вставала, потягиваясь за очередным глиняным горшочком к ящикам у карниза поодаль, то снова приседала у очага, подсыпая разного рода корешки и тертые снадобья в бурлящие в котелках отвары. С каждым продвижением по рецепту в воздухе расплывалась волна нового, еще более вонючего травяного запаха. Хильга никак не могла переключить внимание на Финна, усердно помешивая едва пенящиеся до края лекарства, стуча ложками о глиняную посуду, которые бросала туда же на ходу. Рядом с ней на широкой деревянной доске недорезанные овощи, открытые горшки со смесями и сушеными растениями, а на полу вокруг — редкие зеленые крапинки разбросанных трав. — Я нашел корабль, у скал, — начал Финн, развернувшись к Хильге. Хильга промолчала, но уже не стала вставать, помешивая готовящиеся на огне снадобья. — Судно не с наших земель, и, кажется, не с чужих, — продолжил парень. — Я также обнаружил там его, — он взглянул на путника. — Не знаю, сколько этот человек был там. Думаю, произошло крушение. Я нашел его живым, — Финн снова посмотрел на Хильгу. Целительница не спускала глаз с очага, задумавшись. На ее краснощеком лице играл свет от огня, полупрозрачные брови сошлись в складку. Хильга решала, стоит ли подвергать несчастного действию сильных отваров в надежде спасти его жизнь. Ей значительно не хватало сведений об этом человеке: сколько морозных ночей он перенес до прибытия, и какая была провизия; сколько он продержался в воде при крушении. Тем не менее, другого выхода не было. «Мальчик донес его до самой деревни, я не могу дать этому человеку умереть в нерешимости», — подумала женщина. — Ох, ну и дела! Когда, говоришь, ты его нашел? — обратилась она к Финну. Хильга сняла с огня две пары готовых снадобий, обернув их в ткань, и поставила закипать новые. Она спешно встала и подошла к Финну с лежащим незнакомцем, присев подле них. — Около двух часов назад, — ответил парень, наблюдая за Хильгой. — Посмотрим, посмотрим… — она стянула с тела незнакомца его плед, бегло осматривая тело. Мужчину пробирала легкая дрожь. Губы, ногти, кончики пальцев были синими, а темная кожа — почти серая. Хильга взяла его ладонь и нащупала слабый ритм, прислушиваясь. Надежда есть. Она снова вернулась к остывающим котелкам, и бросив в внутрь ложку, обернула один из них тканью. Целительница поспешила к гостю, присев к нему с зеленой жижей в руках. Финн наблюдал, как она подносит ложку с пахучим отваром к сухим губам мужчины, аккуратно приоткрывая его рот задней стороной ладони и вливая лекарство. — Это, — целительница подняла позеленевшую деревянную ложку к лицу Финна, — никому не трогать, позже сожжем, — она как-то задорно и зловеще улыбнулась. Финн кивнул. «Обреченная зеленая ложка…», — запомнил он. Хильга повторила прием лекарства еще несколько раз и снова удалилась к только закипевшим над очагом снадобьям. — А! Финн! — как будто вспомнив что-то, воскликнула она, мельком повернувшись к парню, пока мешала очередную настойку. — Будь добр, накрой его. Небось, до костей промерз! Северянин поднял с пола свою медвежью шубу, слегка отряхнув, и аккуратно укутал тело мужчины. Финн заметил, как капельки пота начали собираться у него на лбу и, кажется, лицо незнакомца стало едва приобретать цвет. Недаром травяной отвар был таким резким на запах. Парень протянул руку и убрал мокрые пряди волос со лба мужчины. «Тебя здесь не оставят», — подумал Финн, всматриваясь в оживавшее лицо больного. Быстрые шаги Хильги прошаркали где-то рядом, и она вновь присела с Финном, держа в руках другой горшок, обмотанный тканью, из которого шел пар. Светлые волосы женщины выбились из-под платка и липли к розовым щекам. Она запыхалась и пыталась отдышаться. — Тетя Хильга, — мягко сказал Финн, — давай я… — он взял горячий горшок, и Хильга, освободив руки, поправила выбившиеся пряди. — Ох! — она устало уронила ладонь ему на плечо — Ну и вечерок, правда? Хильга посмотрела на Финна, наблюдающего за ней, казалось бы, беспристрастно, и улыбнулась так, что ее светлые глаза стали похожи на маленькие сверкающие звёздочки. Она знала, как никто другой, как мальчика волновала судьба больного, и что не все его чувства всплывали наружу под тяжестью отрешенного нрава. Женщина помнила, как приняла его в свет тихим, неподвижным младенцем, от которого не исходило ни крика, ни плача. Когда целительница после родов по традиции окунула его в морскую воду, он не издал ни звука. Берхас тогда еще боялся, что ребенок тоже погиб, но, как ни странно, Финн даже дышал, прижимаясь к дяде от холода. Еще с самого его рождения Хильге казалось, что на мальчике стояло клеймо смерти, заключившее все его чувства в каком-то далеком, темном месте в глубинах океана. Но, несмотря на это, она всегда замечала в Финне внутренний свет: слабый, стремительный, пробивающийся наружу едва заметными лучиками. В конце концов, Хильга воспитала его с пеленок, заменив мать, и была с ним на пути взросления. Даже сейчас в этом холодном зеленом взгляде женщина ясно видела призрачный блеск глубокого чувства человечности и сострадания к чужой беде. С детства женщина замечала в нем зачатки понимания бесценности жизни других и пыталась обучать его морали, этике и всему, что знала сама. И вот, годы спустя она стала свидетелем расцветших бутонов природной склонности и воспитания: сегодня ее племянник, возможно, смог спасти чью-то жизнь. Финн немного смутился. Взгляд тети был настолько сияющим и теплым, что хотелось отвести глаза. Ее улыбка могла снять тяжесть любой ноши и превратить ее в перышко. Казалось, весь трудный путь, проделанный с чужим телом наперевес, стал всего лишь парой шагов. Не дожидаясь ответа, Хильга вдруг повернулась к лежащему мужчине и нахмурились, раздумая. — Что же тебя сюда занесло, дорогой? — покачала она головой. Целительница приложила ладонь к его лбу, проверяя температуру. Жар. Она слегка стянула меховую шубу и положила руку на грудь больного, сосредоточенно прислушиваясь. — Шансы есть, — заключила Хильга. Финн не сводил глаз с процесса, пытаясь понять действия целительницы. — Самое трудное еще впереди. У него начался жар. Не знаю, протянет ли эту ночь. Юноша кивнул, готовый к долгой работе. Хильга потянулась к ковшику у него в руках и взяла ложкой остывшую по краям пахучую жижу. — Мы сделаем все возможное. Да помогут нам духи… Час сменялся часом. Жители Волчьей Лагуны благодарили Богов за сытный ужин, дети укладывались спать, затухали огни очагов, овцы и козы в бараках прижимались друг к другу, готовясь ко сну в холодной ночи. Только в здании совета еще горел свет и слышались мужские голоса, да и в жрецовой хижине, где, не покладая рук, трудилась целительница, пытаясь раздуть тлеющую искру жизни, не дав чужому телу сгореть от собственных потугов в процессе. А среди синего снега, в ночной тишине, раздавались скрипы быстрых шагов Финна, бродящего между хижиной и подлеском. Он заносил ведра снега и полные мешочки растений, а выносил уже пустые, снова и снова наполняя их, таская туда-сюда, обеспечивая постоянную доставку свежей воды и некоторых трав. Одно ведро Финн ставил у очага, другое — рядом с настилом, где уже ждали пустые. Больного всего колотило под спущенной медвежьей шубой, он часто дышал, и синева стекала с красного лица, охваченного жаром. Хильга, сидящая рядом, растирала его тряпкой, смоченной в горячей воде, и время от времени заменяла мокрую повязку на лбу той, что держала в ведре со снегом. Она надеялась только на то, что тело мужчины выдержит действие сильных лекарств. Его состояние было тяжелым, и Хильга была уверена, что если бы не эти снадобья, ущерб от затяжного голодания и пребывания в холоде был бы непоправим. Несмотря на вид мужчины, дрожащего и уязвимого, с каждой мышцей лица и тела напряженной до предела, женщина не жалела настоек. Когда Финн заменял ведра, она просила подать очередной ковш, содержимое которого аккуратно вливала «обреченной» ложкой в рот больного, придерживая его голову. Каждую новая порция должна была повысить жар, и Хильга знала, что перед тем, как станет лучше, будет намного хуже. Это тяжело, но чувство долга не давало ей быть простой женщиной в такой решающий момент. Целительница не позволяла себе проявлять жалость к человеку, жизнь которого сейчас зависела от успеха этой жестокой процедуры и от ее сурового ухода. Потом, когда долгая ночь опустится за горизонт и плоды ее и Финна трудов проявятся, можно будет жалеть и вздыхать. Иногда Финн сменял Хильгу, пока та шла варить очередную порцию лечебного отвара и новой пахучей смеси растертых корешков, семян и каких-то клубней диких растений, часть из которых недавно были собраны Финном. Он садился, снимал горячую тряпку со лба и повторял действия тети, растирая ноги и руки больного. При сильном жаре это должно было остужать его тело, пока новое лекарство удерживало температуру, поэтому смена тряпок, воды и тающего снега была непрерывной. Снаружи все завывал ветер, ударяясь о внешние стены мазанки. Спустившаяся с гор ночная метель кутала крыши деревенских хижин снежным одеялом. Сегодня осень, наконец, покинула деревню, и зима твердо ступила морозящей ногой в Волчью Лагуну. В скором времени снаружи хижины Хильги проскрипели тяжелые шаги. Дверь громко отворилась. Финн, занимавшийся больным, встал и обернулся — в проходе стояла высокая фигура Берхаса. Он запыхался, пробираясь через метель и глубокий снег от здания совета. Финн подошел встретить дядю. Тот устало упал на скамью у входа, сбросил с себя меховые ботинки и длинную серую шубу, оставив их сушиться, и вручил племяннику шест, который использовал не только в ритуальных целях. Лишь дома жрец мог позволить себе ходить без шеста, вне посторонних глаз, сковывающих жалостью и непрошеным любопытством. Передав его, Берхас захромал к Хильге. — Что говорит совет? — серьезно спросила она, не отрываясь от готовки отваров. Берхас нисколько не удивился, что Хильга догадалась о заседании. Она поспешила к лежачему больному со следующим приемом лекарства, пока Финн, заперев за дядей дверь, возился с мокрыми следами. Берхас присел рядом с Хильгой, осматривая гостя. — Все сложно… — он сделал паузу. — Старейшины говорят за жителей. Их волнует неопределенность. — И что же? — Хильга беспокойно посмотрела на мужа. — Мы же не можем оставить его так. Берхасу стало не по себе от напора голубых глаз. Жрец не мог не чувствовать себя виноватым. Испарина на ее лбу, мокрые пряди, по которым стекают капельки пота, усталость на лице — Хильга была измотана. Да и Финн, бедолага, тащил этого человека черт пойми как далеко. Берхас сто раз успел пожалеть о потраченном с советом времени. Хотя бы потому, что не вернулся раньше, чтобы чем-то помочь жене и племяннику. — Не оставим, Хильга, — заверил он, нахмурившись и отвернувшись. Женщина едва вздохнула с облегчением, как опять засуетилась: — Так что же совет? Берхас мягко положил свою большую косматую ладонь ей на плечо. — Гостя примут. Они лишь хотят знать все обстоятельства. В конце-концов, кто, как не старейшины, чтет наказы Первых. Это обнадежило Хильгу, и целительница, ободрившись, вернулась к работе. Берхас взглянул на больного, наконец, имеющий возможность рассмотреть незнакомца. Он наблюдал, как Хильга аккуратно вливает в него лекарство, как его широкая, расписанная узорами грудь вздымается и опускается, как жар пылает на широких темных скулах. Жрец не мог вспомнить ни одного человека за горами, который был бы на него похож. — Странно, да? — озвучила мысли Берхаса Хильга, мягко прикрыв рот больного, убрав ложку, и протерев его мокрый лоб холодной повязкой. — И то верно… Внезапно осела неловкая тишина. — Тебя что-то беспокоит, — опустив ложку в котелок и поставив посудину на пол, утвердительно сказала она, повернувшись к мужу. Берхас помолчал, задумавшись. — Иногда мне кажется, — начал он, — что Хильга — жрец Волчьей Лагуны звучит намного лучше. Они посмотрели друг на друга. Берхас не удержался и прыснул, заставив Хильгу захихикать. — Ну, ну! Говори, — подгоняла она, шутливо улыбаясь. Жрец оглянулся на Финна, который уже стоял у очага и перемешивал бурлящие снадобья. Смотря на его светлую макушку, он снова почувствовал то самое призрачное беспокойство и помрачнел. Мужчина боялся, что это чувство уже не пройдет. — Берхас, — Хильга бережно положила руку ему на колено, заметив, как жрец смотрит на племянника, — ты же не думаешь, что это… — Я не хочу в это верить, — прошептал он, прервав ее. Она помолчала, но снова мягко заговорила: — Ты же знаешь, — она нежно и одновременно строго посмотрела на мужа, — что мы не можем держать мальчика вечно. Взяв ладонь жены в свою, Берхас грустно посмотрел на Хильгу. — Свет мой, я знаю, ох, я знаю… — вздыхал он. Жрец опустил взгляд на незнакомца, посланника судьбы, пришедшей за его племянником из-за самого горизонта. — Лишь бы только продлить это ожидание. Хильга сжала его ладонь и наклонилась, оставив на плече мужа легкий поцелуй. Она была единственным человеком после сестры, кому Берхас мог открыться, или, скорее, само ее присутствие обезоруживало его от привычной черствости, давая свету пролиться на самые уязвимые уголки его души. Эта ее черта поначалу пугала мужчину, но он чувствовал себя необычно легко и свободно рядом с Хильгой. Несмотря на то, что они так и не смогли завести детей, Берхас искренне и глубоко любил свою смешную, чудаковатую, но умную и талантливую жену. Хильга помогала ему в делах деревни, была его верной спутницей и в горечи, и в радости, и даже стала матерью его племяннику, которого он сам любил, как сына, но старался не показывать этого. Берхас, взбодрившись, пошел омыть руки по наказу Хильги и принялся помогать двоим в уходе за гостем с неустанной сменой воды, растираниях и кипячении отваров. Наконец, жар больного спал и температура держалась стабильной. Пока Финн и Берхас подменяли женщину, та незаметно для них успела подогреть давно приготовленный бараний бульон с овощами. Хильга отняла у Финна, который уже собирался за снегом, пустое ведро и всучила две глубокие миски с пахучим супом, устало, но тепло улыбаясь. Она кивнула в сторону Берхаса и удалилась обратно к очагу, взяв свою чашу с бульоном одной рукой, отхлебывая, а другой помешивая новую порцию отвара. Финн подошел к дяде, сидящим у настила с больным, и поставил одну миску рядом с ним, присев. Парень не принимался есть, пока Берхас не начал сам, отбросив тряпку в ведро и подняв чашу, пробуя ароматный суп. Пока они ели, дядя расспрашивал Финна о незнакомце, и юноша рассказал все: и про неизвестный корабль, и про крушение, и про самого путника в четких деталях. Берхас внимательно слушал, и Хильга поодаль не пропускала ни слова повторяемой истории. Наконец, все члены семьи отведали сытный ужин после долгой работы, когда вся деревня уже давно спала, а ночь начала переходить в утро. Берхас отправился в светлицу, составлять отчеты на плетеной пряже и заодно пройтись по реликтам в поисках ответов к той самой мысли, волнующей его с самого вечера. Тем временем на кухне при тепле очага уже задремала Хильга, опьянев от усталости и вечерних волнений. Только Финн остался присматривать за больным. Он не чувствовал ни боли в ногах, ни изнеможения, но любое движение, ему казалось, требовало намного больше усилий, а тело стало как будто тяжелее. Финн встал и заботливо накрыл тетю шерстяным одеялом, а сам сел у ложе незнакомца. Пот уже не стекал градом с его лица, оставшегося слегка влажным. На щеках горел легкий румянец и дыхание мужчины выровнялось. Финн снял со лба незнакомца повязку, протерев его лицо в последний раз, и накрыл гостя легкой дубленкой, чтобы тот не перегрелся. Юноша встал и прошел к очагу, глянув оттуда в сторону светлицы. Не увидя теней от горящей свечи, Финн потушил огонь в очаге, прикрыл просвет в крыше и укутал Хильгу покрепче. Он вернулся к настилу гостя, присев у стены, и заснул, готовый к любой неожиданности. Следующим утром, после зари, когда деревня уже давно встала, путник, наконец, открыл глаза.