13 глава.

      Мастер-класс Николая Жилина проходил в огромной студии в центре Москвы. Женя приехала заранее — сказалось воспитание: дед Валера всегда учил её, что если пригласили, значит, приходи вовремя, а лучше немного заранее, чтобы не заставлять никого ждать. Она вообще деда Валеру слушала намного больше, чем отца. С ним и поговорить можно было по-человечески, и посмеяться, и даже выпить иногда, когда ни мама, ни отец не видит. Дед, в отличие от папы, никогда не осуждал её увлечение фотографией, наоборот, подкидывал идеи, иногда даже позировал, нацепив свой старый пиджак. «Для истории надо, Женька, — любил говорить он. — Потом внукам покажешь, какой у тебя дед видный был». Ну, а Женя и фоткала, ей это было только в радость. В студии меж тем уже собралось человек сорок — в основном это были молодые ребята с дорогими камерами и надменными лицами. Женя чувствовала себя немного не в своей тарелке в своем длинном пальто и с пусть и не самой простенькой зеркалкой, но все равно, по сравнению с другими аппаратами, ее модель казалась девушке довольно устаревшей. Вокруг нее щелкали затворы «никонов» и «кэнонов» последних моделей, пахло дорогим кофе и ещё более дорогим парфюмом, от всего этого мурашки бежали по коже и даже немного кружилась голова. Впрочем, Женька старалась гнать от себя эти странные ощущения куда подальше. Вскоре появился и Жилин, с опозданием на двадцать минут, эффектно, под восхищённые вздохи. Высокий, холёный, с идеальной щетиной и снисходительной улыбкой на лице. Одет был в брюки, чёрную водолазку и расписную во все возможные цвета косуху — классический образ «творческого человека», который, кажется, был продуман до мелочей.       — Ну что, фанатики фотоискусства, — начал он, и по залу прокатился нервный смешок. — Давайте учиться видеть. Первые полчаса Женя слушала, раскрыв рот. Жилин рассказывал о свете, о композиции, о том, как важно поймать момент. Он показывал свои работы, и они действительно были прекрасны: чёрно-белые портреты, городские зарисовки, какая-то невероятная серия про ночную Москву. Женя впитывала каждое слово, чувствуя, как внутри разгорается тот самый творческий огонь, ради которого она вообще в это всё ввязалась. Потом было практическое задание: нужно было снять портрет соседа справа. Жене достался парень в очках с толстыми линзами и прыщавым лбом, который явно чувствовал себя здесь таким же неуверенным, как и она сама. Они, конечно, пытались, но кадры выходили откровенно скучными и совершенно неинтересными. Жилин ходил между рядами, комментировал, иногда хвалил, но чаще язвил. Когда он остановился рядом с Женей, она внутренне подобралась, предвкушая обратную связь.       — Ну, покажи, что ты там наснимала, — сказал он, протягивая руку. Женя отдала ему камеру. Жилин пролистал пару кадров, его губы скривились в усмешке.       — Серьёзно? Это лучшее, на что ты способна? — он повернул экран к ней. — Скучно. Мёртво. Этот ракурс убил все, что только можно и нельзя. Ты вообще видела, как падает свет? Нет, ты не видела. Ты просто нажимала на кнопку в надежде, что само выстрелит.       — Я… я старалась поймать эмоцию, — попыталась оправдаться Женя, чувствуя, как у нее потихоньку щёки начинают гореть.       — Эмоцию? — Жилин засмеялся, а вскоре этот смех поддержали ещё несколько человек из тех, кто стоял поближе. — Детка, эмоция — это не когда у человека лицо кирпичом. Эмоция — это… — он щёлкнул пальцами, подзывая какую-то девушку из числа организаторов. — Вот смотри. Это — эмоция. Он что-то шепнул девушке, та засмеялась, а Жилин в одно мгновение поймал кадр, а затем, повернув камеру к Жене, показал ей, что получилось.       — Видишь? Живое. Настоящее. А у тебя, детка, какой-то муляж получился, причем сделанный не из самых качественных материалов, — мужчина нахально усмехнулся. Женя смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Да, кадр был живым. Да, это было круто. Но то, как он это преподнёс, как унизил её перед всеми, как снисходительно назвал «деткой» — это перечёркивало всё и вся.       — Ладно, работай дальше, — бросил Жилин равнодушно и пошёл к следующему, оставив Женю стоять с пылающим лицом и трясущимися руками. Она хотела уйти сразу. Прямо сейчас. Собрать вещи и свалить к чёртовой матери. Но остатки гордости не позволили — уйдёт, значит, признает, что он прав, что она бездарность. А она не бездарность. Малиновский, может, и сволочь, но в фотографиях разбирается, и он её взял. Значит, что-то в ней явно есть. Остаток мастер-класса Женя просидела как на иголках. Она делала вид, что снимает, что слушает, что ей интересно, но внутри всё кипело от обиды и злости. Розовые очки, через которые она смотрела на Жилина, разбились вдребезги. Оказалось, что гениальность и умение общаться с людьми — это совершенно разные вещи. И, как все же оказалось, великий фотограф и впрямь может быть просто мудаком. Когда всё закончилось, Женя вылетела на улицу первой, жадно глотая холодный воздух. Она отошла в сторону, прислонилась к стене какого-то кирпичного здания и просто стояла, пытаясь унять дрожь в руках. Хотелось курить, но пальцы совершенно не хотели ее слушаться, да и сил едва ли хватало, чтобы держать эту чёртову пачку в руках

«Ну как там всё прошло?»

Сообщение от Малиновского высветилось на экране неожиданно, и Женя выдохнула с таким облегчением, будто он был её личным спасателем. Она нажала на вызов раньше, чем успела подумать, стоит ли вообще звонить. Вот только сбрасывать было уже поздно.       — Алло? — голос Малиновского звучал озадаченно. — Ты чего звонишь? Случилось что?       — Этот ваш Жилин — козёл. Он… он при всех сказал, что я бездарность, что мои фотографии — муляж, что я не вижу свет. Говорит, детка, ты ни хрена не разбираешься в фотоискусстве! Сука, детка! Вы представляете, нет?! — выпалила Женя в трубку и сама испугалась того, как злобно и, что самое главное, несдержанно прозвучал её голос. Она ведь совершенно не знала, как Малиновский на всю эту нецензурщину отреагирует. В трубке повисла пауза. Женя уже пожалела, что позвонила, однако вскоре услышала столь родную усмешку, от которой на душе стало немного легче.       — Слушай, — сказал он негромко, даже как-то по-доброму, чего Женя от него совсем не ожидала. — Во-первых, глубоко вдохни и выдохни. Во-вторых, хочешь, я тебе страшную тайну открою?       — Какую? — настороженно спросила Женя.       — Жилин — гений, спору нет, — произнес Рома совершенно спокойно, однако Женя готова была поспорить, что сейчас он улыбается. — Но гении часто бывают полными мудаками. Это факт. И если ты позволяешь каждому мудаку залезать к себе в голову и портить настроение, то ты долго не протянешь в этой профессии. Ты не для него снимаешь, ты для себя снимаешь. И для тех, кому твои фотографии реально заходят. Например, для моего заказчика, которому твои работы зашли настолько, что он готов выложить кучу бабла, лишь бы ты снимала его проекты. Помнишь об этом? Женя молчала, переваривая услышанное.       — И потом, — добавил Малиновский с усмешкой. — Я этого Жилина тоже когда-то послал далеко и надолго. Знаешь, за что? За то, что он точно так же вякнул что-то про моих фотографов. Так что мы с тобой теперь в одном клубе ненавистников Николая Жилина. Женя не выдержала и фыркнула, почти смеясь. Напряжение потихоньку отпускало.       — Вы серьезно? — сказала она, вытирая непрошенные слёзы, которые всё-таки выступили на глазах.       — Вполне, — легко согласился он. — Но ты это… не раскисай. Приезжай завтра в офис, будем оформлять документы. И покажешь, что ты там наснимала. Даже если Жилину не понравилось, мне можешь смело показывать. Я, в отличие от него, слова подбирать умею. Иногда. В редких случаях, — последнее он добавил уже сквозь лёгкую усмешку. Женя шмыгнула носом и улыбнулась в темноту.       — Ладно. Договорились.       — И Жень, — добавил Малиновский перед тем, как попрощаться. — Ты молодец. Правда. Она нажала отбой и ещё долго стояла, глядя на погасший экран и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, похожее на благодарность.       — Да-а, Роман Дмитрич… — прошептала она в пустоту. — А вы, оказывается, тоже не совсем козёл. Иногда. В редких случаях, — хмыкнула она, вспоминая его же слова.