17 глава.

      Женя вышла из подъезда и глубоко, всей грудью вдохнула свежий весенний воздух. Лёгкие всё ещё хранили тепло дедовой квартиры где-то под рёбрами — то самое особое тепло, которое возникает только в родных стенах, пропитанных воспоминаниями и любовью. Настроение было каким-то удивительно ровным, спокойным — без привычной колючей настороженности, без вечного, изматывающего ожидания подвоха от жизни. Она поймала себя на мысли, что улыбается просто так, без видимой причины, и это было настолько непривычно, настолько не похоже на её обычное состояние вечной внутренней обороны, что захотелось тут же позвонить кому-нибудь и поделиться этим дурацким, беспричинным счастьем, распирающим грудь изнутри. Телефон в кармане куртки ожил сам, и Женя хмыкнула — какое же забавное, почти мистическое совпадение. Вибрация отозвалась в боку. Девушка достала аппарат и удивлённо вскинула брови: на экране высветилось «Малиновский». Этот тип в субботу вечером? Обычно такие, как он, по выходным либо переговоры ведут, либо ужинают в ресторанах с важными людьми, что решают судьбы многомиллионных контрактов. Но чего такие люди уж точно не делают, так это никак не названивают новоиспечённым сотрудницам в выходной день.       — Роман Дмитрич, вы чего это в субботу-то работаете? — ответила она вместо приветствия, не скрывая иронии. — Отдыхать надо, расслабляться, водку с Жилиным на спор пить. В трубке повисла короткая пауза, заполненная лёгким потрескиванием связи, а затем раздался знакомый, хрипловатый, чуть насмешливый голос:       — Жень, если ты будешь каждый раз напоминать мне о моём позоре, я начну жалеть о том, что вообще решил взять тебя к себе.       — Поздно пить боржоми, Роман Дмитрич, — хмыкнула Жданова, представив его лицо. — Договор подписан, обратной дороги нет. Так чего звоните?       — Да вот, — в голосе Малиновского послышалась какая-то непривычная неуверенность, словно он мялся, подбирая слова. — Думал, может, ты свободна сегодня. Заказчик один — тот самый, Юнусов, хочет познакомиться с тобой до понедельника. Говорит, что впечатлён работами, хочет обсудить концепцию лично. В неформальной, так сказать, обстановке.       — В субботу вечером? — удивилась Женя, присаживаясь на лавочку у подъезда. — А вы, я смотрю, своих заказчиков холите и лелеете.       — Я делаю так, чтобы они были довольны, — ловко парировал Малиновский. — Особенно когда речь идёт о таких деньгах. Так что, сможешь подъехать? Нужно всего час от силы — посидим, поговорим, кофе попьём. Я угощаю. Женя задумалась на секунду, прикусив губу. Домой не хотелось — отец сегодня насчёт ужина ничего не говорил, ничего не обещал, у него какие-то важные переговоры с партнёрами из-за рубежа. Сидеть одной в пустой, слишком тихой квартире, перебирая фотографии на ноутбуке — занятие, конечно, приятное и привычное, но не настолько срочное.       — Ладно, — согласилась она, чувствуя, как внутри шевельнулось любопытство. — Куда ехать?       — Я за тобой заеду, — предложил Роман, и это прозвучало так буднично, словно они договаривались об этом сотни раз. — Диктуй адрес.       — А давно вы в шофёры мои заделались? — усмехнулась Женя, приподнимая бровь, хотя он этого и не видел. — Не многовато ли почестей для простого сотрудника на испытательном сроке?       — Не выпендривайся, диктуй давай! — с деланой строгостью бросил он, но даже сквозь этот тон в его голосе Жене послышалась улыбка. Она продиктовала адрес деда — всё равно до дома идти сейчас было бессмысленно, а возвращаться в пустоту не хотелось — и уселась поудобнее на лавочку у подъезда, достав из пачки сигарету. Щелчок зажигалки, первая затяжка, и дым поплыл в вечернее небо, растворяясь в сгущающихся сумерках. Вечер медленно опускался на город, обдавая улицу тёплым жёлтым фонарным светом и раскрашивая небо в глубокие, насыщенные сиреневые тона с вкраплениями оранжевых отблесков уходящего солнца. Где-то вдалеке лаяла собака, слышались приглушённые голоса прохожих — обычная жизнь большого города текла своим чередом. Минут через пятнадцать у подъезда притормозила тёмная, почти чёрная «Ауди», блеснув лаком в свете уличного фонаря. Женя затушила сигарету, бросив окурок в урну, и ловко, привычным движением забралась на переднее сиденье, утонув в мягкой кожаной обивке. В салоне пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым ароматом кофе, смешавшимся с запахом мятной жвачки.       — Салон не провоняй, — буркнул Малиновский, покосившись на девушку, но как-то беззлобно, скорее для порядка, для поддержания их привычной пикировки.       — Уже провоняла, — парировала Женя, демонстративно взмахнув рукой, будто стряхивая несуществующие частички пепла, оставшиеся на пальцах после перекура. — Поздняк метаться, товарищ начальник. Поезд ушёл.       — Господи, и как я с тобой работать только буду? — простонал Роман театрально, трогаясь с места и вливаясь в поток машин. Однако уголках его губ уже появилась довольная, чуть кривоватая улыбка, которую Женя успела заметить краем глаза. Они ехали молча минут десять, но в этом молчании совсем не было напряжения, наоборот, это молчание было удивительно комфортным — не тягостным, не требующим обязательных слов, а каким-то спокойным, почти домашним. Женя смотрела в окно на мелькающие огни вечернего города — витрины магазинов, фары встречных машин, неоновые вывески — и чувствовала, как внутри разливается странное, непривычное умиротворение. Рядом с этим вечно язвящим, колючим Малиновским вдруг оказалось как-то очень уж легко.       — Слушай, Жень, — вдруг нарушил тишину Роман. — А ты с отцом как? Нормально? Женя повернулась к нему, удивлённая неожиданным вопросом. Профиль Малиновского, освещённый тусклым светом приборной панели, выглядел непривычно задумчивым.       — А вы что, в отцы мне нанялись? — с привычной колкостью ответила она на автомате, но тут же смягчилась, увидев его серьёзное, почти обеспокоенное лицо. — Да нормально у нас всё… Вроде… Ну, по крайней мере, он старается. По-настоящему. Мы вчера вон ужинали вместе. Он готовил.       — Андрей? Готовил? — Роман хмыкнул, недоверчиво качая головой. — Ну, дела. Я помню, как он в молодости яичницу сжечь умудрялся так, что сковородку можно было выбрасывать, она просто углём становилась. А тут, гляди, готовит! Прогресс, однако.       — Вы с ним правда лучшими друзьями были? — вопрос сам собой сорвался с ее губ. Малиновский помолчал, глядя на дорогу, потом коротко кивнул.       — Были. Лучшими. Мы с ним такие дела вместе проворачивали — волосы дыбом встают, если вспомнить. А потом… — он запнулся, сжал губы. — Потом я дураком оказался. Да и он тоже. Короче, неважно. Старое уже…       — А маму мою помните? — не унималась Женя, чувствуя, что разговор коснулся чего-то очень важного. — Как они познакомились?       — Катю? — лицо Малиновского на мгновение стало каким-то напряжённым, словно он наткнулся на что-то болезненное, но вскоре мужчина постарался сделать его более спокойным, расслабленным. — Помню, конечно. Она у твоего отца личным помощником работала. Толковая девушка была, умная… Ну… Они тебе рассказывали, наверное?       — Да, говорили, — кивнула Женя. — Но неужели всё произошло действительно как в «Служебном романе»? Ну, знаете, начальник и подчинённая, все дела? Услышав о «Служебном романе», Малиновский заметно напрягся. Пальцы его, лежащие на руле, сжались, побелев на костяшках — настолько сильным оказалось попадание в саму суть всего, что вообще происходило в их той, словно бы прошлой, почти забытой жизни. Ведь правда, сюжет до боли знакомый и избитый — решение соблазнить некрасивую женщину ради собственной выгоды, ради денег да и , в некотором смысле, ради смеха тоже. И чем они тогда со Ждановым только думали, когда проворачивали такое с Катей? Молодые, глупые, самоуверенные идиоты. Разумеется, вслух Малиновский сказал далеко не это, умело соврав и приукрасив, спрятав правду за удобной ширмой:       — Они вообще не сразу отношения начали. Поначалу всё сложно было, Катя, мама твоя, в него влюбилась, ну, а он её, скажем так, не жаловал. А потом… потом как-то и Жданов влюбился, а там и понеслось. Ну, ты, наверное, и сама понимаешь, как это бывает. Женя представила родителей молодыми, влюблёнными, ссорящимися и мирящимися, и от этой картинки невольно улыбнулась, тепло разлилось в груди.       — А вы? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Тоже влюблялись?       — Я? — Роман усмехнулся, но усмешка вышла какой-то горьковатой, с привкусом сожаления. — Влюблённость — это точно не про меня. Сначала, лет до сорока, всё думал, что ещё, наверное, всё впереди, нагуляться, так сказать, надо, — он быстро глянул на Женю, и на губах его появилась кривая, насмешливая ухмылка. — А потом как-то и поздно стало. Поезд ушёл, как ты говоришь. Старый уже я для всех этих глупостей.       — Пятьдесят — это не старость, — фыркнула Женя искренне, возмущённо. — Вон, дед Валера мой вообще огонь! Мы сегодня у него были, так он вовсю дачей занимается, шкафы чинит, рассаду сажает, отца моего в шахматах обыгрывает, а ему ведь уже восемьдесят.       — Дед Валера — это отец Кати? — уточнил Роман, вновь соврав. Ведь с Валерием Сергеевичем он, во времена Зималетто, уже был знаком, но Жене об этом знать было явно не обязательно.       — Ага. Он после бабушки сначала сдал сильно, мы все переживали, а теперь ничего, ожил, оттаял. Я к нему часто хожу. Он… понимающий. С ним легко.       — Это хорошо, — кивнул Малиновский, его лицо в темноте салона выглядело задумчивым. — Когда есть такой человек.

***

      Вскоре машина свернула в какой-то тихий, старый переулок в центре, где высокие здания расступались, открывая уютные дворики, и припарковалась у неприметного, но стильного здания с тёмным фасадом и яркой, светящейся вывеской кофейни. Внутри оказалось удивительно уютно — мягкий, приглушённый свет от дизайнерских светильников, глубокие кожаные диваны, приятный, обволакивающий запах свежесваренного кофе, корицы и только что испечённой выпечки. За одним из столиков в дальнем углу сидел грузный, представительный мужчина в дорогом, хорошо сидящем костюме. Увидев их, он поднялся и приветливо, открыто улыбнулся.       — Роман Дмитриевич, рад видеть, — мужчина протянул руку Малиновскому, обменявшись с ним крепким рукопожатием, затем перевёл взгляд на Женю, тогда в его глазах мелькнул живой, неподдельный интерес. — А это, должно быть, та самая Евгения, чьи работы меня так впечатлили. Очень, очень приятно, Юнусов Денис Дмитриевич.       — Здравствуйте, — Женя пожала протянутую руку, чувствуя себя немного неловко под его изучающим, но удивительно доброжелательным, тёплым взглядом.       — Садитесь, пожалуйста, — Денис Дмитриевич широким жестом пригласил за стол. Завязался разговор — лёгкий, непринуждённый, совершенно непохожий на те официальные, вымученные встречи, которые Женя представляла, готовясь к этому вечеру. Денис Дмитриевич не давил авторитетом, не пытался показаться важным — он расспрашивал о её видении, о том, как она подходит к съёмкам, какие темы и сюжеты её волнуют, что она хочет сказать своими работами. Женя поначалу стеснялась, отвечала односложно, коротко, но постепенно, слово за словом, увлеклась, забыла о неловкости и начала рассказывать о своих идеях с горящими глазами, показывать на телефоне другие работы, объяснять задумки. Юнусов слушал внимательно, не перебивая, кивал, задавал уточняющие вопросы, и в какой-то момент Женя даже поймала себя на мысли, что говорит с ним так же свободно и доверчиво, как, например, говорила бы с дедом Валерой.       — Знаете, Евгения, — сказал Денис Дмитриевич наконец, откидываясь на спинку дивана и складывая руки на животе. — Я очень рад, что Роман Дмитриевич всё-таки уговорил вас прийти в фирму. Честно. В ваших работах есть душа. Это редкость сейчас, большая редкость. Многие умеют снимать технично, красиво, выверенно, но без души, без жизни. А у вас она есть, и это, знаете, действительно цепляет. Женя почувствовала, как щёки заливает тёплый, приятный румянец. Она бросила быстрый, короткий взгляд на Малиновского — тот сидел с невозмутимым, каменным лицом, но в глубине его глаз определённо плясали довольные чертики.       — Спасибо, — тихо, почти шёпотом сказала она. — Это очень… неожиданно.       — Неожиданно — это когда с неба падает кирпич, — произнёс мужчина с лёгким сарказмом, тепло улыбнувшись. — А талант всегда ожидаем, просто не всегда его замечают вовремя. В суете, в беготне, сами понимаете. Я рад, что всё же вас заметил. Главное, вовремя. Они проговорили ещё около часа, обсудили детали будущего проекта, сроки, примерные эскизы, пожелания заказчика. Когда вышли на улицу, ночь уже окончательно вступила в свои права, накрыв город тёмным, бархатным пологом, усыпанным россыпью далёких, холодных звёзд. Воздух стал свежее и куда прозрачнее.       — Ну что, довольна? — спросил Малиновский, когда они устроились в машине.       — Вроде да, — пожала плечами Женя, стараясь не показывать, насколько на самом деле приятно ей было услышать слова Юнусова. — А вы чего молчали всё время? Сидели как истукан, даже ни слова не сказали.       — Я наблюдал, — усмехнулся Роман, выруливая со стоянки. — Ты сама отлично справлялась. Зачем мешать, влезая со своими комментариями?       — С каких это пор вы решили, что не мешать — это хорошо? — хмыкнула Женя, глядя на него исподлобья. — Обычно вы везде суёте свой нос.       — С тех пор, как понял, что иногда лучше помолчать, чем ляпнуть лишнего, — парировал он, не отрывая взгляда от дороги. — Ценность молчания, знаешь ли, многие недооценивают. Вскоре, спустя минут сорок, машина въехала в знакомый двор высотки и остановилась у подъезда, где и находилась квартира Ждановых. Женя вышла, вдохнув свежий ночной воздух, но перед тем, как закрыть дверь, заглянула обратно в салон иномарки.       — Роман Дмитрич.       — Что? — он повернул голову.       — Спасибо вам… за сегодня. — слова давались с трудом, но она заставила себя их произнести. — Я и не думала, что с вами может быть так… нормально да и спокойно тоже. Мужчина, услышав ее слова, тепло усмехнулся, изогнув губы.       — Всегда пожалуйста, Жень. Ну, до понедельника?       — До понедельника. Дверь захлопнулась с мягким, солидным звуком, машина плавно тронулась с места, а Женя ещё долго стояла во дворе, глядя на удаляющиеся красные огни, тающие в ночи, и чувствуя, как внутри разливается что-то новое, непривычное, тёплое и очень-очень приятное. То, чему она пока не могла подобрать названия, но, то ей определенно нравилось. Стоило ей подняться на лифте и открыть дверь квартиры, как её тут же, с порога, встретил отец. Он стоял в прихожей, скрестив руки на груди, лицо его выражало смесь тревоги и плохо скрываемого гнева.       — Где ты была и кто это, чёрт возьми, был? — спросил он без предисловий, голос его звенел сталью. У Жени снова все болезненно сжалось где-то глубоко под ребрами.       «Неужели вся ваша доброта, Андрей Палыч, закончилась, даже не успев начаться?»