Часть 1

Обычным жарким днем Цзинь Лин, точнее говоря глава Цзинь, решил немного отдохнуть от своих обязанностей в Пристани Лотоса и устроить важный разговор с главой Цзян, как он говорит. Поэтому ему выделили время от заката до неопределенного промежутка времени в кабинете у главы. Цзинь Лин был не против, он как раз хотел проветриться перед этим тяжелым для него разговором. Солнце село неожиданно быстро. Жулань оставил фею на попечении слуг, торопясь в кабинет к своему дяде. Тот, как всегда величественно восседал на своем стуле, словно ленивый император, небрежно перебирая какие-то важные бумаги, но немного подрагивающие пальцы показывали, что он на самом деле нервничает. К счастью, его племянник не замечает и быстро садится на свободный стул, смущенно теребя свой колокольчик. Ему понадобилось несколько долгих минут, пока он наконец не решился задать терзающий его душу вопрос. - Дядя, а ты когда-нибудь ненавидел человека? Ну, очень сильно? Цзинь Лин начинает смущенно ёрзать на стуле, покусывая при этом нижнюю губу. Его лицо было абсолютно красным, показывая насколько сейчас неловко мальчишке. Но вопрос определенно был для него важным. Цзян Чэн оставляет бумаги в покое и устало, с некими нотками облегчения, вздыхает. Какой же Цзинь Лин всё-таки глупый мальчишка. Наверняка считает, что ненавидеть плохо и винит себя за то, что ненавидит. - Да, - недолго думая, отвечает Ваньинь, жутко ухмыляясь, вспомнив что случилось с этим ублюдком. - Нет... - Цзинь Лину становится еще неудобнее, - из близких людей. Ненавидел ли ты когда-нибудь, к примеру, Вэй Усяня? Вэй Усяня...? Ненавидел ли когда-нибудь Ваньинь Вэй Усяня? Разве посмел бы он ненавидеть человека, который пожертвовал ради него многим, да не только ради него, ради, мать его, благого дела. Ненавидеть такого благородного человека может только наипрезреннейший и наиотвратительнейший человек. Однако Цзян Чэн никогда не считал себя хорошим человеком. «Нет», - мог был солгать он, но сейчас Цзинь Лину так отчаянно нужна была правда и, как его дядя, он попросту не мог не рассказать. - Наши отношения всегда были сложными, - начинает Ваньинь издалека, - с самого детства все перемешалось. Злость, обида, зависть, может даже и ненависть... Вперемешку с весельем, счастьем. Ты уверен, что хочешь знать правду, А-Лин? Хочешь ли ты знать, ненавидел ли я когда-нибудь Вэй Усяня ну очень сильно? Цзинь Лин твердо кивает, его лицо пылает решительностью. Что же, если так, то кто такой Ваньинь, чтобы утаивать правду? Цзян Чэн садится на пол на колени, немного поднимает руки в полуобхвате, словно держит человека очень дорогого и важного ему. Руки начинают дрожать и болезненно сжиматься. «А-Лин уже взрослый, он должен знать правду», оправдывается перед собой Ваньинь, на деле же просто пытается снять с себя этот тяжелый груз воспоминаний хоть на немного. - Был один раз, когда я его возненавидел. Это был день его смерти и день смерти твоей матери, моей ... сестры, - Цзян Чэн делает глубокий вздох, полностью погружаясь в тяжелые воспоминания, - Она лежала у меня на руках, такая теплая, такая светлая. Она улыбалась, как всегда, так мягко и нежно. И в ее глазах никогда не было гнева или сожалений. Она была рада, искренне рада, что с ним все в порядке. Сестра тянулась к нему, словно не он был виноват в сложившейся ситуации, словно не он убил ее мужа, словно не он собирается оставить тебя сиротой! - Цзян Чэн резко бьет кулаком по полу, после чего Цзинь Лин от неожиданности вздрагивает. Ваньинь на это виновато сжимает губы, стараясь успокоить свои разбушевавшиеся эмоции, и продолжает чуть более спокойно - Она улыбалась ему, что-то говорила и тянулась к нему , как хрупкая бабочка к спасительной пыльце, а я был тем, кто держал ее. Такую слабую и маленькую в своих руках. Я боялся, что если отпущу ее, то она исчезнет... А моя сестра... Она... Она смотрела только на него и улыбалась, - Цзян Чэн наконец отпускает руки, голос его пустеет - А затем с несвойственной ей силой вырвалась из моих объятий, чтобы умереть, чтобы спасти... его. Я чувствовал, как ее бывшее совсем живым и теплым тело медленно замерзало, но улыбка все еще была на ее губах. Такая же мягкая и нежная, как раньше. Но знаешь... Не ее смерть заставила меня его ненавидеть. - Что? - Цзинь Лин обескуражено смотрит на своего дядю, пытаясь понять, о чем тот говорит. Но Ваньинь лишь самоуничтожительно усмехается и продолжает, смотря куда угодно, но только не на него. - Я ненавидел то, что все свое внимание в последние минуты жизни она решила уделить ему! Ему! Я был с ней все это время! Я поддерживал ее! Я был с ней, когда ты родился! Я улаживал все проблемы после смерти Цзисюаня! Я был с ней все это время! Я! Не он!!! Не он! Не он... - отчаянные удары по полу прекратились, а крики Цзян Чэна наконец слабели. По размазанным слезам по его щекам, нетрудно было понять, что он чувствует. И все же он продолжал, - Она улыбалась ему, предателю и убийце, она успокаивала его, спасла его... Я завидовал. И поэтому возненавидел. Я и вправду ужасен, не так ли? - слезы текли по щекам Цзян Чэна и не думали останавливаться. Цзинь Лин тихо рыдал, уткнувшись в свои колени. - Да, - звучит заглушенный коленями ответ на заданный вопрос, - ужасен. Цзян Чэн самоуничтожительно улыбается. Ему и не стоило надеяться на понимание и поддержку, он не имеет права на него. Он действительно отвратительный человек. - Ужасен, потому что не рассказал об этом раньше! - Цзинь Лин наконец отрывается от своих колен и показывает свое опухшее от слез лицо. Цзян Чэн наконец смотрит на него, такого молодого. На полную копию своего отца, с такими родными глазами, что заставляет его плакать сильнее. Мальчишка выпрыгивает со стула и обнимает своего дядю. - Ты сильный, дядя. Ненавидеть это не плохо, ты имел право на это. Цзян Чэн рыдает сильнее, уткнувшись в родное, золотистое ханьфу. И во время этой трогательной сценой они не слышат тихий скрип двери.