Один из самых обычных дней.

      В доме Беневьенто стоял приятный полумрак. Шторы, закрывающие старые оконные рамы, чуть колыхались от малейшего ветра, который проскальзывал сквозь щели. Этот дом стоит уже несколько десятилетий, и ему свойственно постепенно разрушаться, как и всему живому в нем.       После смерти своих родителей и сестры, юная Донна не смогла справиться с такой моральной травмой, пережитое сказалось на ее психическом здоровье. Антропофобия сделала из нее совершенно нелюдимую фигуру, тень, что скрывается за другими.                   Оставшись одна в поместье, она как могла поддерживала его чистоту и опрятность, попутно не бросая своего рода занятий — куклы. Из-за травмы она стала проецировать свою личность на куклу Энджи, подаренную ей отцом при жизни. Это единственное что напоминало об утрате родных, помимо самого поместья, давящего на нее как будто пресс, сдавливая ее в социальном плане, не выпуская из себя и не давая возможности на нормальную, человеческую жизнь.       И тут, как гром среди ясного неба, появляется она: Женщина, что изменила ее жизнь в еще более худшую сторону, Донна бы даже назвала ее падшей. Женщина, чье чадо важнее других людей, важнее целой популяции людей. Сначала Донна об этом не знала, однако осознание пришло намного позже. Она заразила ее вирусом, вживила Беневьенто Каду, от чего ее правая часть лица деформировалась, а сама девушка приобретала странные для себя способности, не характеризующиеся как «человеческие».       Донне было страшно. Она боялась, как отреагируют на нее люди, что они скажут если увидят ее такой? Очередной изгой? Урод?       Вскоре, после «Эксперимента» Матери Миранды Донна закрылась в своем поместье. Дом как обычно предоставлял медвежью услугу, в который раз давя ее одиночеством, старыми воспоминаниями и ее же больным разумом, проецирующим все что в нем есть на прошлое. Она стеснялась нароста на лице, поэтому решила сшить себе вуаль и облачиться в черное. Поняв, как работает каду, она вживила его во всех своих кукол включая Энджи. Она символизирует смерть, а Энджи — жизнь. Инь-янь, одно целое и единый разум, деленный на двоих. Несмотря на это, Донна не могла контролировать то, что говорит и делает Энджи. Так наверное было и лучше. Постепенно, прочитав достаточно книг и проведя собственные опыты, она поняла: еще один ее «дар» (скорее, проклятье) это тесное отношение с растениями в ее саду. Как только ее садовник начал жаловаться на непонятные ведения после работы, Донна сразу поняла — это ее рук дело. Неживое в этом доме тоже потихоньку разрушается, приходя в негодность.             Доживая век за веком в огромном, и таком пустом для Донны поместье, она ощущает что ее существование бесполезно, и сводится к страданиям и мукам. Люди, которых она знала примерно восемьдесят лет назад уже умерли, а она все еще жива, несмотря на страшные дефекты, проблемы с психикой и способностями которыми люди обладать не могут. Иногда, люди заблудшие из деревни заходили к ней. Она не хотела их убивать, она никогда не хотела никого убивать.       Но это случалось. Из-за психоактивных веществ, цветы в саду пагубно влияли на жертву. Она не контролировала это, она лишь чувствовала опасность. «На твоей территории кто-то есть». Показывая им самые страшные кошмары, они умирали от страха, навсегда застывшие в этой жуткой гримасе. Донна ничего не могла сделать и лишь каждый раз плакала, не понимая почему Миранда выбрала именно ее. Однажды к Донне зашел ребенок.             Как только Донна увидела его смотря в окно, она тут же пыталась сдержать воздействие галлюциногенов, но предотвратить это было невозможно. Тогда, Донна показала ему все самое лучшее, что только могла спроецировать. Это был первый ребенок в ее доме за четверть века, первый и наверное последний. Донна впустила его, проецируя в разум чада ее вид до всего этого. Она боялась его и того что ребенок испугается ее, отвергнет, как сверстники в ее годы. Но этого не произошло. Ребенок лишь завороженно уставился на кукол, коими был обставлен весь дом. В тот день она подарила одну, вспомнив зачем она этим занималась ранее, до того как это вошло в ежедневный, жуткий ритуал. Она сказала ему чтобы он сюда не ходил, мало-ли захочет прийти еще раз. Миранда устроила собрание в старой церкви, там были такие же как она.       Несмотря на то, что Донна была осведомлена о плохом отношении Миранды к ней, она приходила на «Собрание Лордов». Миранда их так называла. 4 неудачных сосуда для ее чертовой дочери, дурацкие эксперименты и цирк уродов, что якобы охраняют деревню. Донна никогда не понимала смысл собраний. Она приходит на них лишь потому что Матерь ее заставляет. Энджи не может усидеть на руках и постоянно бегает, что заставляет всех испытывать дискомфот. — Да закрой ты уже свое ебало, чертова куколка, — Карл как всегда был не очень положительно настроен к Энджи. Донне было стыдно за это, но ничего сделать она не могла. — А ты, чего молчишь? Скажи ей что-нибудь, вразуми ее наконец! Все таки, ты кукловод, а не я!       Донна продолжала молчать. Она не могла пересилить себя и сказать что-либо в ответ на подобную дерзость. Энджи лишь грустно прыгнула к ней на руки, а та поймала ее. и придерживала, как-бы «защищая» от внешних факторов воздействия. — Донна просто не может говорить! Да, Донна не может говорить! — Энджи все не унималась, а Донна пыталась ее отдернуть.       Хайзенберг лишь замахнулся своим молотом из разных металлический вещиц, грозясь «убить эту сранную стремную куколку» — Довольно, Дети, — Миранда как всегда встревала в конфликты вовремя. — Хватит ссориться.       Хайзенберг лишь еще больше вошел в кураж и разозлился, вопреки указаниям Матери. — Да мы даже не твои дети, блять! — Хайзенберг хотел подойти к Матери, однако его остановила Высокая Леди. — Довольно, Дитя, — Леди пыталась то ли усмирить бушующий пожар и агонию эмоций Хайзенберга, то ли подбросить туда одну-две стопки дровишек. — Ты сегодня достаточно сказал. Хватит донимать тех, кто не виноват в твоей ментальной нестабильности.       Кажется, перепалка длилась вечно. Димитреску и Хайзенберг, Матерь пытающаяся их разнять. Казалось будто они с Моро единственные кто не участвует в этом театре, разыгранным на потеху главному зрителю — самому Богу. Донна до боли не хотелось участвовать или принимать косвенное участие в этом, поэтому она решила покинуть заседание не говоря об этом Матери. С каждым днем в Деревне из-за Миранды становится все более беспокойно, Донна и многие другие заметили пропажу жителей. Однако ни она, ни кто либо другой не может с этим ничего сделать. Никто не пойдет против Матери. Они все ее продолжают ей молиться, словно наивные и глупые дети. Они молятся и просят о помиловании не того, далеко не того бога.       Как только Донна прибыла в дом, она сразу очутилась в знакомой и обволакивающей атмосфере безысходности. Казалось, будто еще пару десятков лет в этом месте и все — Донна умрет не от большого количества прожитых лет, а от тоски и грусти. Темные тона помещений приводили ее в мнимый покой, несмотря на все давление стен и пола, на угрюмые скрипы старого паркета под ней и въевшийся запах сырости. Она не могла найти себе места лучше этого, но тут оставаться было в тягость. Каждый раз в ее голове прокручиваются события почти столетней давности, как будто это было вчера. Она боится, как будто это было вчера. Фантомы прошлого ее не отпустят, нет, никогда не отпустят. — Мы дома, Донна! Мы снова дома! — Кукла снова ерничала, не могла найти себе место. В отличии от окружающих, Донну это нисколько не раздражало. Было приятно, что вокруг нее хоть что-то крутится, что вокруг кипит какая-никакая, но жизнь.       Донна ничего не ответила. Лишь натянуто улыбнулась сквозь вуаль, да и всего лишь. Однако она знала, что Энджи чувствует и знает, что она улыбается. Энджи все чувствует. Кукольница часто была в подавленном состоянии, и лишь маленькое белое мельтешащее пятно на горизонте ее рабочего места у машинки могло пробудить в ней что-то, что она когда-то называла эмоциями. Чувства были Донне чужеродны, апатия и ощущение подавленности преследовали после смерти родных, мегамицелия, каду и прочих нерадостных аспектов ее жизни.       Как-бы ей не было плохо, она продолжает делать новых кукол. Теперь она делает их скорее не для детей, а для себя самой. Так жить спокойнее, ощущение безопасности и в целом не так одиноко. Кукольница не нуждалась ни в ком, и никогда не будет нуждаться. Ей все это чуждо.