Часть 1

Второй этаж, маленькая комната общежития, видавшие виды шершавые обои с нарисованными на них кораблями, компасами и неизведанными островами; покосившийся шкаф с висящими на его дверках влажными полотенцами - все это медленно источало лёгкий запах старой мебели, пыли и пота. Пол, покрытый приподнявшимся линолеумом, держал на своей местами горбатой спине ставший привычным вес: две кровати, два письменных стола и шкаф, цвет которых был почти одинаков и с поразительной скоростью нагонял на любого переступавшего порог комнаты тоску. Из стен с обеих сторон торчали полки (немудрено, что цвет их был крайне схож со всей остальной находящейся здесь мебелью), выпирающее чрево которых содержало в себе столь необходимый в жизни учащегося хлам. В конце комнаты, над скрываемым от глаз серевшим подоконником, сквозь несколько выделяющиеся на общем фоне аккуратные шторы, виднелось непривычно чистое для этого места окно. В его небольшое открытое пространство медленно и лениво дул тихий осенний ветер, неторопливо покачивавший светлый тюль. За окном слышно, как шуршат уже желтеющие и краснеющие кроны широких деревьев, как с них падает и тихо приземляется на землю уже уставшая висеть листва. Где-то вдалеке что-то невнятное кричит маленькая девочка, а с ней почти в унисон откуда-то устало каркает пролетающая птица. Кто-то неспешно перебирает ногами где-то в самом низу, монотонно разгребая перед собой скопившийся за последнее время слой когда-то желтых, а ныне приобретших цвет улицы, листьев. Проникающий внутрь поток воздуха настигает меня, лежащего в кровати и разглядывающего покрытый бело-серыми квадратиками потолок. Сквозь одну из стен в мою голову и комнату просачивается глухой звук гитары и какое-то невнятное мычание, что-то старательно ему вторящее. Ночью я обычно старался прижаться к этой стене, пытаясь воссоздать в памяти то состояние, которое ещё совсем недавно мог ежедневно испытывать, даже не придавая тому должного значения. Однако хаотичное бренчание, просачивавшееся сквозь нее, старательно отвлекало мой мозг от попыток зародить хотя бы какую-то мысль. Кажется, в тот день я вспоминал и пытался думать о совершенно другом месте. О месте, ставшем мне, лежащему прямо сейчас кверху брюхом, с пустым взглядом, бесцельно рассматривающим однообразный узор бело-серого квадратика, столь родным, но вместе с тем столь далёким и ныне неуловимым. Спустя какое-то время бесполезного нахождения в горизонтальном положении я непроизвольно смог уснуть, что, как мне видится, было единственно правильным действием в подобной ситуации. Провалившись в сон, я увидел, что стою на остановке, а в лицо дует легкий осенний ветер, навеивающий столь знакомый запах леса. Приподняв глаза, я увидел едва уловимую тропинку, манящую вглубь этого таинственного места. Простояв какое-то время лицом к лицу с могучей стеной деревьев, я все же решился сделать первый шаг, но вдруг остановился. Было непривычно тихо. Обернувшись, я с удивлением обнаружил, что по обе стороны асфальтированной дороги, находившейся за моей спиной, не было видно ни одной машины, да и, судя по всему, появляться они тоже не планировали. Думаю, оно и к лучшему, ведь никто внезапно не приедет сюда и не заберёт меня обратно в ту комнату, из которой я на мгновение смог улизнуть, попав в сон. Никогда бы не просыпаться – вот что крутил я в своей голове, прожигая глазами лесную тропинку, убегавшую от меня куда-то в сердце леса. Сделав первый шаг и задев опавшую листву, я аккуратно обступил спрятавшийся под ней корень дерева. Я опасался, что этот шорох, эти неловкие движения и эта общая неуверенность могут повлечь за собой какие-то неизвестные мне доселе ужасные последствия. Меньше всего сейчас мне хотелось снова увидеть себя в комнате, сотканной из пыли, старой мебели и сочащихся из стен запахов времени. Каждый последующий шаг я обдумывал наперёд бесчисленное множество раз. Что если я подверну ногу и свалюсь лицом в листву? Если вдруг споткнусь об где-то предательски спрятавшийся корень или кочку? Неужели я переживу такое падение? Определённо нет. Казалось, что прошло не меньше вечности с того момента, как я ступил на порог леса. Сейчас же за моей спиной виднелся узкий просвет, в который нельзя было видеть даже часть оставшейся позади дороги, лишь последняя щёлочка солнечного света. И вот я окончательно внутри. Лес захлопнулся за мной, как закрывается перед зрителем театральный занавес в конце представления. Дальше придётся идти исключительно наощупь. Теперь меня тоже не видно, я совсем один в этом месте. Осталось лишь заблудиться здесь навсегда, не бросать за собой крошки, не суметь найти выхода, да и не пытаться искать его; добровольно оставить надежду на возвращение. Теперь я вижу всё лишь руками: шершавая кора сосен, обхватывающая мои ладони при каждом касании; паутина, как бы соединяющая между собой стволы деревьев и смола, выступающая в царапинах коры. Всё это как бы формирует границы коридора, который я намерен пройти до конца. Любое моё действие сопровождается откликом леса. Каждый вдох и выдох переплетается с шелестом листьев на массивных кронах где-то в вышине, каждый шаг звучит как медленный пульс тропы, по которой я иду вот уж без малого всю свою жизнь. Звук шуршащих листьев под моими ногами между тем становился всё тише. Кажется, что и топтать уже особо нечего. Коридор наконец очистился от опавшей с деревьев сухой мишуры. Шаг за шагом я ощущал, что уже близок к логическому завершению своего пути. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Прошла уже не одна вечность моего променада по этой подозрительно ровной дорожке. Кромешная тьма, однако, всё ещё застилала мой взор. Плотная чёрная пелена засасывала всё дальше и дальше в глубь леса всё то, что сейчас двигалось вперёд вместе со мной. Так засасывает беспощадная морская пучина идущие на дно корабли и тех несчастных матросов, кому вот-вот предстоит встретить свою участь. Казалось, пройдёт ещё несколько мгновений, и за спиной у меня массивные ветви со скрежетом сомкнут распахнувшееся тёмное чрево леса, заглушив мой последний истошный крик помощи. Шаг. Затем ещё один. Вдох-выдох. Затем ещё один. Удар сердца. Затем ещё один. Чёткий, почти механический ритм моего тела. Я знаю, что будет дальше; совершенно точно понимаю время и очерёдность каждого издаваемого звука. Вернее, знал и понимал когда-то. Теперь же эта цепочка ритмов в любой момент может оборваться. Каждое сокращение сердца резонирует в голове, передавая свой импульс трясущимся стенкам черепа. Пульсирующая коробка уже готова красочно разлететься в разные стороны, обагрив своим содержимым как можно большую площадь. Я чувствую, как смешиваются звуки, сбивается любой темп и хотя бы какая-то очерёдность; чувствую, как мой внутренний голос заглушается на фоне этого хаотичного гула. Всё тело пробирает дрожь, ноги переплетаются и завязываются в узлы. Рассудок, кажется, наконец начинает покидать меня. Сердце пробьёт ещё три раза и ровно в этот момент я в последний раз всмотрюсь в уже почти погубившую меня тьму. Третий удар наступил неожиданно скоро. Я явно не был к нему готов, однако всё же успел всмотреться в стоявшую передо мной стену темноты. Над моим левым ухом чьи-то крылья с шумом рассекли воздух. Я понял, что падаю. Но нет, я же видел что-то! Где-то впереди, не так далеко от меня, лениво горел слегка мерцающий оранжевый свет. Глухое падение на землю и тусклый рыжий огонёк словно повторно запустили весь мой организм. Через всё тело прошла, обжигая, волна осознания. Дыхание и сердцебиение поразительно быстро вернулись к своему обычному ритму. Я опёрся на руки и, сделав небольшое усилие, поднялся. Удивительно, но теперь в ногах чувствовалось гораздо больше уверенности, чем несколько мгновений назад. От падения я оправился совершенно новым человеком. Убрав с лица налипшие грязные листья, я глубоко вдохнул лесной воздух. Запах сосновой смолы и сырости ударил в нос, оставив мне на память странное послевкусие. В конце концов я стал понимать, что действительно продвигаюсь, ведь огонёк проявлял себя всё чётче и чётче. Спустя какое-то время стало очевидно, что свет выходил из окошек небольшого деревянного дома. Последний старательно прятался от посторонних глаз в этой тёмной чаще, а я, пусть и случайно, всё же нашёл его. Исходящий из окон тёплый свет выделял несколько потёртые резные ставни, с которых на меня смотрел благородный молодой олень. Этот образ был мне очень знаком, однако я всё же никак не мог понять, откуда именно. Стены дома были основательно обшарпаны временем, краска отслаивалась и, покачиваясь, улетала в темноту. Крыша была завалена ветками, шишками и иголками, опавшими с крон стоящих рядом сосен, а также листьями с растущих неподалёку берёз. Сливы на крыше плотно закупорились однородной массой, спрессовавшейся от времени и дождей. Оглянувшись, я увидел несколько старых, засыпанных листьями, клумб, из которых неуверенно торчали сухие стебли какого-то растения. Ветер изредка легко покачивал их, а они, казалось, могли в любой момент треснуть и сломаться даже от такого незначительного дуновения. Недалеко от клумб лежала проржавевшая бочка для воды. Её стенки уже прогнили и то тут, то там в её корпусе было видно дыры, сквозь которые прорастала трава. Ветер между тем усиливался, поднимая в воздух листья и обдавая меня осенним холодом, как будто бы приглашая зайти внутрь дома. Запахнув свой плащ, я побрёл к двери, надеясь, что за ней, в одной из комнат, есть кто-то, кто позволил бы мне согреться и немного передохнуть внутри. Поднявшись по трём слегка покосившимся ступенькам, я оказался на крыльце, прямо перед массивной деревянной дверью. Я постучал в неё и стал терпеливо ждать ответа. Ветер меж тем лишь усиливался и уже слегка покачивал свисающую вдоль стены сливную трубу. Прошло около минуты, а никаких движений по ту сторону двери не было слышно. Я постучал ещё раз и вскоре дёрнул дверь на себя; она поддалась, хоть и не сразу. В лицо мне ударил тёплый свет и запах, источник которого невозможно назвать однозначно. Возможно его источал лежащий на полу старый ковёр с потёртым узором, возможно это было стоявшее рядом с входом кресло с покосившимся подлокотником, на котором аккуратно лежала серая шаль, а может быть запах исходил от этого бежевого кухонного гарнитура и прячущегося в нём содержимого. Скорее всего, всё это вместе создавало тот запах, что царил в этой подозрительно знакомой веранде. Я сделал несколько шагов, пол слегка скрипнул подо мной. Несколько шагов, и я уже около газовой плиты, на крайне-правой конфорке которой стоит чайник, заботливо наполненный водой. Решение нагреть воду было, пожалуй, самым очевидным в такой ситуации. Выдвинув первый попавшийся мне на глаза ящик, я обнаружил внутри него коробок спичек. Достав и зажёгши одну из них, я медленно повернул одну из четырёх ручек на плите. Тихий звук выходящего из отверстий конфорки газа и лёгкого потрескивания заполнил мой слух. Я медленно поднёс спичку к источнику; мгновенно выскочили и запрыгали синие языки огня. Поставив чайник на конфорку, я осторожно повернулся влево - там была ещё одна дверь. Я решил отправится дальше, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь внутри. Осторожно опустив ручку вниз, я потянул дверь на себя, и она послушно отворилась, впустив внутрь новой комнаты тонкий поток тёплого света. Открыв дверь полностью, я увидел, что только одна комната внутри этого помещения не поглощена проникающей через окна тьмой. Переступив порог, я медленно закрыл за собой дверь и осторожно зашагал в направлении света. Сделав несколько неуверенных шагов, я смог наконец разглядеть новое для меня место. Это была небольшая комнатка, основное пространство которой занимал диван. Около него был аккуратный столик, на котором, тихо жужжа, с переменным успехом горел маленький ночник. Излучения его еле-еле хватало, чтобы покрыть жидким светом тот мизерный уголок, в котором он находился. Смешно и бессмысленно говорить о его попытках побороть нависшую над домом тьму. Сквозь мутные окна и посеревшие занавески в комнату с чудовищной силой давила лесная темнота. Казалось, с каждой секундой дом тонет во мраке. Трудно было даже разглядеть лица на стоявших в рамочках на полке фотографиях, даже несмотря на то, что до неё спокойно можно было дотянуться рукой. Невдалеке на полу, лицом ко мне стоял толстый старый телевизор, экран которого напоминал человеческий глаз с пыльным бельмом по центру. Кажется, он давно уже не используется хозяином дома. К слову, куда же он мог деться в такое время? Не знаю почему, но что-то в этом экране притягивало меня. Я подошёл чуть ближе, присел и протянул к нему руку, чтобы убрать с его мутного зрачка скопившуюся здесь за долгое время пыль. Как только я коснулся его стеклянной роговицы, что-то тихо щёлкнуло за моей спиной. Я вздрогнул и резко обернулся, пытаясь всмотреться в темноту. Сквозь чёрную пелену я видел лишь тонкую прорезь света из замочной скважины. Повисла тишина. Я внимательно вслушивался, выжидая новый звук, но слышал лишь быстрый стук своего сердца вперемешку с прерывистым дыханием. Просидев так какое-то время, я стал улавливать тихий писк, исходивший, казалось, из той самой скважины. Спустя несколько секунд я стал замечать, что звук, очевидно, нарастает. Это был уже не писк, но вполне уверенное гудение, пусть и довольно высокое. Путаясь в догадках, я просидел в ступоре ещё пару мгновений, и совершенно внезапно понял, что было источником такого странного гула. Чайник! Я совсем забыл про него. Кинувшись к двери, я уверенно дёрнул её хилую ручку и столь же уверенно навалился на неё. Она же ответила на мою настойчивость холодным молчанием, совершенно не намереваясь выпускать меня обратно на веранду. Абсолютно не отразив такого наглого игнорирования, я навалился на неё ещё раз, но, к моему большому сожалению, она была непоколебима. Я резко отпрянул, пытаясь предпринять хоть что-нибудь. Это совершенно нелепо. Я точно помню, что дверь должна быть открыта, ведь я как-то вошёл сюда и теперь стою по ту сторону порога. Между тем, в мою голову к общему хаосу мыслей, словно ножом, вклинился уже невыносимо громкий вой, исходивший с веранды. Это уже явно был не писк чайника, но истошный крик, чью природу тяжело вообразить. Я чувствовал, как внутри меня всё дрожит. Отчаявшись, начал барабанить по двери, бить по ней ногами, но всё тщетно. Вокруг всё тряслось, с полок на пол летели рамки с фотографиями, глухо падали книги; где-то в темноте билась посуда. Этот звук невозможно терпеть. Поняв, что стоять у двери бессмысленно, я направился в единственную светлую комнату. Голова раскалывалась, а я совершенно ничего не мог с этим поделать. Встав в дверном проёме, я заметил, что стекло в окнах трясётся в такт режущему мои уши и разрывающему мой мозг шуму. С каждой последующей пульсацией на окнах появлялись всё более и более основательные трещины. Стоящий на маленьком столике ночник теперь уже мигал гораздо больше, чем светил. Прошло несколько минут. Я потянул руки к ушам, плотно заткнул их и посмотрел на пальцы. На их кончиках ясно виднелась багровая кровь. Выносить это больше невозможно. Так не может больше продолжаться! В следующее мгновение окна в доме лопнули. Комнату мгновенно заполнил ледяной ветер, а с ним внутрь стала пролезать густая тягучая тьма. Сквозь дыры в окнах она проникала внутрь, омерзительно стекая по подоконнику на пол. Чьи-то ужасающие чёрные руки обхватили раму, проталкивая своё аморфное тело сквозь окно и с грохотом падая на корпус телевизора. Внезапно он замерцал, прокашлялся и, как ни в чём не бывало, стал громко напевать задорную песенку из какого-то старого мультфильма. Тьма же продолжала наполнять комнату, покрывая собой всё, что попадалось ей на пути. Столик с ночником стал неуклюже пошатываться под волнами вливавшегося в комнату мрака. Уже совершенно не в силах сопротивляться этому бесконечному потоку, он моргнул в последний раз и уснул навсегда, беззвучно упав в пучину бездонной темноты. Следующим на очереди был я.