плодородие

Окутанный туманом со всех сторон, Фран вглядывается сквозь его очертания, различая привычные образы. Вокруг него всегда царит мрак, будь то траур по только что убитым или тёмные тропы во снах, куда никогда не проникает свет. Иногда он слышит, как шепчет и манит Бархат, он знает, как зовут Безымянное Имя, и что именно прячется меж корней и под слоем плесени. Оттого драгоценности из диадемы принца-потрошителя кажутся смутно знакомыми, но не такими, как он встречал раньше. Диадема его не блестит — она тускло мерцает, и её отблески захватывают сознание гораздо страшнее, чем то могли бы сделать туман и иллюзии. Фран знает, что на местах кровавой резни, учинённой Бельфегором, не танцуют адепты Чаши, и сам он явно не из таких. Сколько бы принц богом забытой страны не вещал о таинствах крови, в его речи звучат недосказанность, надломленность и явный обман. Возможно, он сбежал сюда из какой-то другой истории, как некогда сделали другие принцы, вот только он не носит капюшон (и не имеет такого чисто анатомически). Впрочем, может быть под его чёлкой глаза змеи — это бы многое объяснило. Всё, в чём Фран уверен касательно своего семпая — там, где он совершал убийства, растут крапчатые грибы. Они не растут нигде, кроме мест, что превращаются в стихийные захоронения. А ещё он любит молоко, но никогда не добавляет в него мёд, засматривается на асфодель и питает слабость к предметам из слоновой кости сильнее, чем к бесчисленным телам жертв. Ему до смешного не интересны трупы, и Фран находит это подозрительным. Кровь, некогда пробудившая Бархат, влечёт и Бельфегора, но чем-то совершенно иным. Иллюзионисту не нравится, что он ощущает при взгляде на принца. Не чувствует, нет, он оставил все эмоции в непроглядной темноте леса и утопил в тумане, но он продолжает ощущать даже слишком хорошо, что его семпай ненасытен и неукротим. В свою очередь Бельфегор, даже когда его отпускает кровавый мандраж, никогда не рассказывает, что ему действительно близко. Он носит кофты, что похожи даже не на тирский пурпур — на византийский. Его стилеты острее многих артефактов грани. Он жаден до крови не хуже Чаши, что сумела осушить собою Прилив. Его голос шелестит мягко и вкрадчиво, даже если обладатель его находится в ярости, и он явно способен видеть больше, чем другие (даже сквозь свою дурацкую чёлку, что скрывает, видимо, совершенно нечеловеческие глаза). Бельфегор никогда не рассказывал, принцем какой загадочной страны является, и всё это время Фран пытался его поддеть только лишь затем, чтобы услышать хоть слово правды. Увы, стилеты были реальны, но холодны, как снег. Фран фальшиво смеялся, обзывая Его Высочество не иначе как Коронованной Плесенью. Его диадема становилась всё более тусклой, а на одежде иногда появлялись клочья странной пыли, словно свободное время Бельфегор проводит не купаясь в крови жертв и слушая их крики, а ползая под половицами, которых никогда не касалась тряпка. Тёплый, настоящий и неудержимый, он напоминал собой нечто давно потерянное, забытое… То, что никто никогда не хотел бы найти. Фран догадывался, откуда эта странная пыль, и наблюдал за безумными людьми, что рыщут по местам преступлений отнюдь не в поисках улик, но в поисках крапчатых грибов. Он видел, как приходят кормиться Гули. В тайниках Мшанки иллюзионист находил, как сочетаются мёд и асфодель. Бельфегор не был похож на того, кто испил элексир, и тем более не походил на того, кто не знал, что будет, если забыть его прикормить. Вглядываясь в слабые отблески, всегда сквозь туман, чтобы не нахвататься спор, он узнавал в этом падшем принце то, против чего выступала Мшанка. То, что никогда не должно просочиться в их мир, иначе заполнит его собою до основания, и его не коснётся огонь, и они будут всегда, всегда… И Бельфегор ведь действительно не сгорал в собственном адском пламени, укрытый радостью, оберегаемый мягкой землёй. Фран сам присыпал его иллюзорными комьями. Когда-нибудь Мшанка не справится, и Венценосный Рост прорвётся из Ниоткуда. Фран не справлялся уже сейчас, превосходя в этом своего наставника. Он читал, что нельзя подходить слишком близко, нельзя позволять себя касаться, нельзя даже просто смотреть в лицо. Теперь споры теплились под его плащом, такие же мягкие, как непривычно человеческая улыбка знавшего об этом Бельфегора. То, что было под его чёлкой, оставалось секретом, но то, что сыпалось с его диадемы, им уже не было. Бельфегор поглощал его медленно, разворачивая туман как обёртку конфеты, готовясь сжать в руке содержимое и смотреть, как постепенно оно тает, чтобы всегда с ним быть. Фран плавился в разложении, растекался по земле, наблюдая за ожиданием самого близкого и самого невыносимого человека. У иллюзиониста едва получалось дышать в его присутствии, он жмурился от тёплых прикосновений и пускай по-прежнему ничего не чувствовал — ощущал. Они становились одним целым, чтобы всегда быть, всегда.