Часть 1

Финн потерял счёт времени ещё где-то на двадцатипятитысячной секунде. Он пытался выцарапывать цифры ногтем на стенке кокона, чтобы не сбиться, но они быстро зарастали травяными нитями. Кокон жил. А Финн уже не мог понять, живёт или нет. Он не нуждался ни в воздухе, ни в еде, ни воде. Ему оставалось только быть. Быть Финном. Иногда он пытался спать. Сложность была в том, что после становления мечом он разучился это делать. Он давно забыл чувство усталости, потому что жизнь казалась ему бесконечным приключением; удивительно, как прежде ему удавалось наслаждаться свободой, будучи запертым в пустой белой комнате. Первые попытки заснуть окончились тем, что у Финна не получилось даже держать глаза закрытыми, но мечта вырваться из заточения хотя бы у себя голове не позволяла ему сдаться. И наконец-то, он видел сны, и в них он продолжал свою человеческую жизнь. Но чем ярче становились краски внешнего мира, ощущение ветра на щеках, тёплой воды между пальцами, тем мучительнее было открывать глаза и каждый раз видеть глухую волокнистую стенку кокона. А самой тяжёлой оказалась нехватка звуков. Финн прислушивался к всепоглощающей тишине, и бывало так, что ему до ломки хотелось, чтобы она прекратилась. Иногда ему мерещилось постукивание, иногда напевающий голос, но когда он пытался поймать их, они ускользали, и тишина смыкалась над ним плотнее. Тогда он с горечью думал, что было бы неплохо слышать своё сердцебиение, или дыхание, или как кровь течёт по сосудам, но этого удовольствия он лишился, превратившись в меч. Закрадывалась мысль, что, быть может, он вовсе и не он теперь, но это была неправда. Превратившись в меч, он стал самой своей сущностью. Он был Финном в большей мере, чем когда-либо. Наверное, как раз поэтому таким неправильным казалось чьё-то присутствие рядом. Иногда Финн не мог выкинуть мысли об этом из головы. Мерзкое ощущение присутствия липло к коже сильнее, чем травяные нити кокона. Чтобы отвлечься, он начинал рыться в воспоминаниях: всё равно ничего, кроме них, у него не осталось. Он любил есть мясной рулет и финнкейки; он любил играть в видеоигры; он любил помогать слабым, защищать беззащитных; он любил свою жизнь… Но теперь, когда он проматывал её у себя в голове раз за разом, всё сильнее казалось, что это просто какая-то постановка. Дешёвый спектакль. И он повторял его снова и снова, но жажду воспоминаний было не утолить. Запас мыслей, которые можно было думать, истощался. Доходило даже до того, что Финн просто напоминал себе, где у него нога, где рука, где сердце. Он старался всерьёз не задумываться, действительно ли он этого не помнил. В попытках чем-то занять себя он разговаривал — иногда с собой, иногда нет, — но это было всё равно что пить сухую воду. А хотелось куда-то двигаться, расти, тянуться к свету. Но вместо света он видел лишь плотную зелёную пелену перед глазами. Казалось, что она становилась ближе и ближе. Он проваливался в сон, но всё никак не засыпал. Он падал и падал. Тело немело, и он уже не мог с ним совладать. Может, так было всегда, а всё, что произошло вне кокона, — на самом деле сон. Может, и тело никогда ему не принадлежало, но это всё равно не имело значения, пока он — Финн. Ему не нужно было тело — одеревеневшая болванка. А его разум горел в лихорадке. Он боролся с болезнью. Враг, которого не увидеть и не потрогать, но который пускает свои щупальца под кожу и в мозг. Но ведь он — герой. Страх — это просто яд, не способный ему навредить. Пусть тысячи шипов впрыснули этот яд под его оболочку, он прорвётся и проживёт ещё долгую жизнь. Прорастающее семечко — вот что он такое. Он Финн. Он — Финн.