уговор

Она всегда была странной девочкой. С самого детства. Уже в её пять лет мужчины готовы были пасть на колени при виде её чистых, голубых глаз. Птицы пели над её головой и просились в руки. Родители боялись её, как огня, неожиданно разросшегося в их спальне и быстро поглощающего деревянные черепицы крыши, а потому не пытались приручить — боялись обжечься. Она знала это и ничего не боялась. Вскоре она стала странной девушкой. Она могла предсказать проливной дождь ещё тогда, когда в воздухе пахнет лишь духотой, а небо чистое как лесной ручеек. И её предсказания всегда сбывались. За это и за рыжие волосы, похожие на огненные всполохи, её прозвали Ведьмой. Но кличка не прижилась. В этом мире для неё не было подходящего имени. После она стала странной молодой женщиной. И теперь её предчувствия никак не касались того, что её окружало. Пробирающий до костей мороз, а потом навязчивый звук бьющегося хрусталя, четко чеканящий: тебя отрезает от НИХ. Это вызывало недоумение среди немногочисленных псевдоподруг. Это вызвало у неё Болезнь, проявляющуюся в нестерпимом зуде под сереющей от таких фокусов человеческой кожей и опадающей красноватыми чешуйками. В Мидгарде её звали Элиза. Она чувствует его приближение ещё до того, как хоть одно лицо, присутствующее на приеме, отворачивается от своих собеседников и обращается к черноволосому мужчине. Она резко поворачивает голову к белой, мраморной лестнице, что заставляет рыжие непослушные волоски нагло выбиться из прически, собранной чуть ниже затылка. Девушка рядом, блондинка, явно неумолимо приближающаяся к написанию злосчастного диплома, широко открывает рот, демонстрируя белые зубки, обрамленные губами, тщательно обведенными невиданным прежде количеством алой помады. Она что-то спрашивает, но Элиза не слышит её слов и небрежно отмахивается. Подруга тут же отворачивается, возвращаясь обратно к узкому бокалу с шампанским и давно поседевшему старику со сладострастно причмокивающими губами и толстым кошельком. Черный смокинг, зачесанные назад волосы, начищенные до блеска ботинки. Ничего необычного, кроме зелено-бежевого шарфа, подходящего к глазам. Конечно, если не считать странной трости, которую мужчина держал в руке, с камнем, который, она готова была поклясться, заранее зная, что ей никто не поверит, светился ярко-синим цветом. Что ж, в этом не было ничего удивительного, местная публика любила похвастаться диковинными вещицами. Но была только одна проблема, одна-единственная загвоздка: он не чувствовался таким, как все эти чопорные персоны вокруг. Более того, он не ощущался как что-либо, что она ощущала прежде. Их разделяли метры, но она четко ощущала тепло, исходящее от его рук, согревающий свет его лукавых, самодовольных глаз. Все его воспоминания казались своими, все эти запахи, ветра, пейзажи, слова — знакомыми, родными. Он был первым человеком, который ощущался не чужим, а родным. Даже в голове Элизы эти мысли звучали как одно отвратительное клише, а клише женщина не любила больше всего на свете. И оттого к её горлу подступила туманящая разум тошнота. Но это было чем-то новеньким, согласитесь, для особы, которая даже своих родителей не считала по-настоящему родными. Он двигался также плавно и легко, как это делают птицы, немного приседая перед тем, как расправить крылья и взлететь, полагая, что всё воздушное пространство принадлежит им по праву и лишь они могут им управлять по своему желанию в любой момент. Он подбрасывает свой любопытный артефакт, очевидно — красуясь, и хорошенько вбивает рукоять трости в лицо охранника, затем хватая хозяина вечера и подтаскивая к плоскоспинному быку, пока все немцы расступаются в благоговейном ужасе, а она стоит на месте и не может пошевелиться. Всё смотрит и смотрит, выбившись из общей толпы, пока чья-то рука с чересчур длинными коготками не подтаскивает её ближе к себе. Мужчина достает какое-то устройство и, лишь секунду помедлив, направляет его на жертву, которая начинает судорожно дрыгаться. А всё, о чем она может думать — это желание его потрогать. Положить руку на ткань чёрного пиджака в районе предплечья, убедиться, что он не мираж, не выдумка, обращённая воспаленным разумом в видимое глазами явление. Она беспокойно хватается сознанием за признаки его реального присутствия… Судя по тому, как зазвенел бой стекла о пол, застучали каблучками женщины по плитке, зашуршали в панике брюки их кавалеров, заспешили беспомощные среднестатистические представители человечества, больше похожие в данный момент на тараканов, спасающихся бегством от безжалостного тапка при неожиданно сияющей электрическим светом кухонной лампочке, это всё происходило на самом деле. На его лице не было ни тени лишней эмоции, он действовал быстро, резко, уверенно. Он был почти жесток, выполняя задачи, понимание которых было неподвластно никому в полной мере. Лишь когда беспомощные насекомые стали напугано копошиться вокруг, он позволил себе довольную, садистскую улыбку. Публику смело так быстро, будто бы каждого из них подгонял нетерпеливый пастух, желающий как можно скорее оказаться на мягком сеновале. И они остались в зале вдвоем. Интимность ситуации по сравнению достигала пика жаркого секса, даже учитывая то, что он её совсем не замечал. Элиза делает маленький глоток шампанского, из которого вдруг улетучились все пузырьки, и роняет его на пол, где оно разбивается точно так же, как и все остальные сосуды до него. Громкий звук привлекает его внимание и он смотрит на неё, наслаждаясь её положением, представляя себя оскалившимся волком, загнавшим добычу в угол. Женщина заставляет себя протолкнуть напиток в глотку, пуская дальше по пищеводу. — Как твоё имя? — её голос не дрожит от страха. Нотки наглые, не дребезжащие от заикания и не тихие, теряющиеся в грандиозности зала. — Как ты смеешь со мной говорить, смертная?! — он скрывает удивление и уважение к человеческой дщери за смелость под напускным высокомерием и чрезмерно громким возмущенным криком. — Значит, буду звать тебя Бессмертным, — она делает шаг вперёд к нему, и из-под выреза показывается белая нога в остроносой туфельке на шпильке. Черная материя платья не шуршит, нет, вторя её движениям, она переливается, словно море у ночного берега. — Покажи себя, — говорит девушка, подходя непозволительно близко, положив руку на морду быка, послушной и недвижимой скульптуры. Локи замирает, пораженный её проницательностью. Он знает, что глаза его сейчас неприлично расширились, выдавая всё его удивление с потрохами. Он смотрит на неё и не может понять, откуда обычной женщине это знать. Он долго всматривается и, наконец, останавливается на глазах, голубых, словно вечно солнечное небо над Асгардом. Она подчинила себе каждую клеточку своего организма, каждый жест, каждый волосок, каждую ниточку с одежде и каждую крошку в краске на лице, но глаза ей не удалось научить врать, и он слышал, как они говорили… «Я всего лишь играю с тобой» «Преклонись передо мной. Пади на колени и отдайся воле моей.» Брови божества сошлись на переносице. Нервы начинали шалить, заставляя желваки дергано ходить на лице. Может, он и Бог Лжи и Обмана, но даже у него есть слабые места. Он больше никогда и ни перед кем не встанет на колени. Он слишком долго верил в сказку, рассказанную ему некогда отцом, он слишком долго пресмыкался перед Тором, слишком долго отдавал то, что по праву должно было принадлежать ему! Он должен быть царем Мидгарда! Он заслужил занять трон Одина! Он законный наследник и правитель Йотунхейма! Он должен править вообще всеми девятью мирами! «Преклонись. Это все равно произойдет. Ты падешь точно так же, как и пали все те, что были до тебя.» — Да как ты смеешь… — задыхаясь от ярости, сдавившей грудь, он снимает с себя покровы колдовства, словно отслужившую свой век кожу или надоевший наряд, с легким золотистым свечением. На нем наряд, который никогда не надел бы никто из «смертных». Зеленый плащ развивается за спиной от резкой смены, на голове его вырастает шлем с сияющими солнечными бликами рогами, а аксессуар в руке превращается в изящный скипетр. Она не успевает ничего сделать. Не сделать шаг, не отвернуться, не прикрыться руками. Хоть как-то предотвратить то, что случилось дальше. Он коснулся кончиком острия её тела. Пару секунд ничего не происходило. Она подняла голову, чтобы посмотреть вопросительно в его глаза. Но он не сводил напряжённого взгляда с её левой груди, в которую упирался наконечник скипетра. — Почему не работает?.. — он сильнее вдавливает лезвие в её кожу, заставляя ту прорваться и выпустить тонкую струйку крови наружу. — А что должно было произойти? — растерянно спрашивает девушка, наблюдая как орудие отплывает от её грудной клетки, будто бы в замедленной съемке. — Увидишь… когда-нибудь. Если повезёт. Он разворачивается спиной и уже собирается уходить, когда она останавливает его тревожным окликом. — Постой! Как насчёт уговора? Поворачивает только голову и, конечно, не видит протянутой к спине руки, только её глазки беспокойно бегают по его силуэту. Она видит предательски-зеленую радужку глаза и, кажется, даже чёрный зрачок поглощается ею. Она позволяет себе на мгновение потонуть там же. — Помоги мне понять, почему эта штука на меня не действует. Что и тебе, кстати, будет полезно. Если ты хочешь поработить человечество, будет нехорошо, если твой инструмент будет работать через раз. А я помогу тебе. Что бы ты там не делал… — И какая мне от тебя польза? — У меня, скажем так, врожденный талант ко всем известным мне боевым искусствам. Она часто дышит от своей быстрой, непрерывной речи. Он позволяет себе задуматься, давая ей передышку. В конце концов, рука с золотым наручем на ней, протягивается ей для рукопожатия: — Локи Лафейсон, — его голос смягчается до бархатистости с лёгкой хрипотцой. Она обхватывает его ладонь своей, маленькой и сухой, скрепляя уговор. Через руку пронзает тепло, скользкое и едва уловимое для неосторожного наблюдателя. — Элиза Престон, — она улыбается легко и просто, одной этой улыбкой обещая жестокий спарринг, в котором он потерпит поражение.