Непосредственная вина

Сердце трепещет в лихорадке, клыки сладко ноют в предвкушении рвущейся на зубах плоти. Стыдно признаться, но Кнайф ждал охоты, исполнения жестокой жажды, в последние месяцы только растущей, за что когда-то мучала совесть. Слышать угасающие хрипы, превращать движимое в хладную тушу — раньше по прошествии донимали кошмары, страх прикрыть веки на мгновение, но и продолжать вглядываться в мерцающую темноту. Жалкий миг, когда-то в нём Кнайф вспоминал достаточно, чтобы еле сдержать крик. Он плавно опустился на корточки, съезжая ладонями по ногам. Острый бы рад сказать, что страшные сны его больше не преследовали, но они всего лишь сменились другими, и стало не к кому прижаться, чтобы успокоиться. С Пикчером так делать неловко, успокоения не принесёт, острый не пробовал, но знал. Сегодня уроков не будет, вместо них охота. Можно считать импровизированным выходным, как таковые они выдавались редко: когда ни у кого из двух старших не оставалось сил или времени. А сегодня для детей была другая обязанность. Кнайф потёр предплечья, обводя собравшихся. Букв не взяли, от того дышать было свободнее, хотя, будь с ними Ё, намного хуже бы не стало. Наблюдать за его интересом к быту ребят забавно. Для Соки и Чашечки этот день будет первым. Несмотря на то, что Чах старше Лампчки на год, относились к ней с большей бережливостью. Стеклянной всё равно нет, что хорошо; Бутылыч остался с ней на поляне. Проводились последние сборы — точились когти, копья, ножи, повторялись правила и маршруты. Пока обджекты в поблекшей долине арматур, где ветер скрипит иссохшими гвоздями и держащимися на трении ржавчины сооружениями, прямо за которыми закрывал горизонт лес, в купе с горами по всему периметру острова создавая ограждение, разорванное только в месте карьера. Кнайфа сборы не интересовали. Он лишь ждал тот момент свободы, когда сможет выследить добычу в одиночку. Малокровный и безопасный стайный процесс не приносил удовлетворения. Чашечка жалась вокруг карты, мельтешила, всё выбирая место просмотра, пока на неё не прикрикнули, Сока замерла напротив мохнатой и, чёрт знает, слушала ли вообще. Пуговичные глаза тупо уставились в одну точку. Пикчер скучающе ждал. Курасан в стороне нервно разминал конечности. С утра пораньше Брялок с боем впихнула в него порцию овсянки, любезно предоставленной вчера Ёшкой, так что вид у хлебного был хоть и бодрый, но болезненный. Он выламывал локти, выгинался и жмурился, такой тонкий, крошечный, беззащитный. Кнайф сглотнул, боясь продолжить мысль, что случилось без него. Объект «обожания» не отделялся от этой капли садизма, огромной, нарывистой, протекающей по лезвию, кем-то наполненной гноем. Лишь бы не навредить. — Эй, хватит так пялить на меня, будто убить хочешь. Кнайф вздрогнул, ощетинился, не отводя взгляд. Послушать ли? Он бы отвернулся, с радостью, да только давать Курасану поблажки себе дороже. Сожрёт и не подавится. — Хочу — смотрю. Тебе то что? Не сахарный — от взглядов плавиться. Хлебный шикнул и выпрямился, сложив руки на груди. — Да так, у меня просто нет в планах сегодня умирать по прихоти какого-то полоумного. — Раз я полоумный, — Кнайф поднялся и сжал кулаки, — чего ты лезешь на рожон? Его тряхнуло и свело скулы. Мысли об охоте переплелись с образом. Острый способен запросто изрезать Курасана в лоскуты, зарыться во внутренности и провести так вечность, пока хлебный не кончится. Пренебречь им. Кнайф не заметил, как ужаса в Курасане стало больше. Гляделки не прекращались, подпитывая желание. В отношении него фантазия всегда была особой. Боль замещала что-то, что ощущать боязно, сломанную деталь нормальности. Хлебный хрипнул и стянул губы. — Да хватит трогать моих друзей, — внезапно вмешался Замазыч, вытаскиваясь из толпы. — Не лезь в чужие конфликты, — буркнул Кнайф, несколько присмирев, и отошёл. Курасан что-то пробубнил в согласие. Кипящая злость не давала обернуться, сквозь неё сжалось в груди. Монстр. Строчка из детства колыхнулась и больно цапнула шипами. «Элли растекалась по его рукам ванильным кремом, верой и наивностью, с коими смотрела когда-то ему в глаза». Во рту фантомный привкус варёнки, язык онемел. Книги, глупые книги. Даже если это потому, что он нож, ведь Эдги единственный нож, которого Кнайф знал, острый так не поступит. Стало зябко. Утешить себя предвкушением больше не выходило. Замазыч несся напролом, ревя от отдышки и переходя на отборную брань, когда свиньи за ним начинали яростно визжать, рвали торчащими клыками траву, ревностно нагоняли, пытаясь окружить. Кинжал он бросил где-то на пути в буреломе. Будучи беззащитным, у него не оставалось выбора, кроме как следовать плану. Двое притаились на деревьях, чьи-то макушки виднелись под кустами. Кнайф скучающе покачивал ногой на ветке, крутил копье, разглядывал хлебные рожки, то и дело натираемые беспокойными руками, пока на горизонте не мелькнул белый с ревущим стадом на хвосте, напрасно, что редым. Спотыкался, но не останавливался, летел по намеченному маршруту стрелой. В какой-то момент заорал «Айда!» во всю глотку, что стало отпускной точкой. Острый переглянулся со Стёркой, оба покосились на затаившуюся в хворосте Брялоку, та кивнула. Секунды, два кабана с визгом свалились, прошитые точёными наконечниками, так, что виднелись только глубоко всаженные рукояти. Под болезный звериный рёв сверху рухнули охотники, разгоняя стадо криком, бросились на нападавших, за ними показались пятеро из кустов, гурьбой давя сопротивление. В ход шло всё запасённое, вплоть до укусов, какие толстокожим были нипочем, чего не сказать о лезвиях. Замазыч пробежал ещё несколько метров, остановился и обернулся, готовый рвануть дальше, перекошенный от адреналина, пока толпа наносила удары, визжала, пищала, пульсировала, отгоняя лишних. Свиной рёв кончился резко, проткнутые тела пузырились кровью. Четверо, другие сбежали. Кнайф отбросил нож — собой на совместной охоте он никогда не пользовался, а когда появилось желание, побоялся подать хоть малейший намёк на изменения, хотя в одиночку таким брезговать не выходило и раньше, — живо перетащил тушу на пару с Пикчером к куче, где вепрей уже обвязывали толстыми жгутами с коричневатыми разводами в единую ношу, обтирались о траву, снова брались за режущие мокрые ладони путы. Брялок жёстким шагом ринулась за Замазычем, ошалело обмахивавшимся от пота и порядком запыханным. — В следующий раз по морде дам за такие слова! — А как мне ещё реагировать на этих адских выродков?! — с дикой отдышкой гаркнул белый, выпучив глаза. — Замазы-ыч! — угрожающее клокотание мгновенно понизилось, прорезав уши. В зарослях показались Пшика и Чашечка, одна таращилась на перемазанных, как на сумасшедших, другая неловко переминалась за ней, ещё белее, чем есть. — Госпаде Иисусе, — выдавила прозрачная, окинув бойню и потирая затылок. — Дальше и вы, девочки, будете участвовать, так что впитывайте и запоминайте! — кинула мохнатая. — А ты, Чашечка, вон на Соку смотри. Она в первый раз и не побоялась. — Мне, блять, трупные пары впитывать что ли? — чуть громче возмутилась чужеземка, всплеснув руками. Её Брялок удосужила исключительно уничтожающим взглядом. И снова это странное слово, видимо, нехорошее, раз и Ё, и Пшика использовали его в не лучшем расположении духа. — Хотя чё я ожидала, было понятно, что это пиздец, когда у вас не оказалось ни единой мочилки на расстоянии. — Эти свои «мочилки», — цедила Брялок с рыком, прожигая её насквозь, — на родине используй. Пшика фыркнула и, когда мохнатая отошла, выставила ей средний палец. Чардж, как-то оказавшаяся рядом, закатила глаза и торопливо направилась к тушам, показывать Соке, как стоит вязать. Та справлялась сама, заранее оставляя коготками глубокие засечки, чтобы в дальнейшем было легче рубить конечности, начала стеснительно просить отложить себе пару косточек и уши на игрушки, когда подошла старшая подруга. Пшика странная, Кнайф часто замечал, как под ухоженной шерстью перекатываются упругие мышцы; ей давался физический труд, так что, по его мнению, и с кабаном командой она бы справилась. Группа медлительная, вечно выжидающая и пугливая. Острому не приносило успокоения смотреть за радостью соплеменников, сгрудившихся вокруг почивших кабанов, как и сбегать от тех, вновь вернувшихся в полном выжившем сборе. Кинжал Замазыча так и не забрали, за что в итоге белый знатно получил. В одиночку не так мгновенно и тише, разве что добыча мельче, но Кнайф не за мясом. Ломать кости кого-то маленького, перистого, приятнее, чем сидеть на задворках командной работы. Гогот переходил в сиплый свист, когда пестрая птаха оседала в когтях, если лезвие не знакомилось с шеей фазана раньше, вызывая взрыв адреналина, выжигающего сладким напряжением. Недостаточно для окончательной разрядки. Ноги затекали как никогда, растереть едва помогало, приходилось отсиживаться, чтобы не потерять возможность ходить и не разодрать колкие раны. Нескольких туш хватит для Брялоки, Кнайф спрятал их в кустах, выслеживая что-то новенькое. Четвертую и заключительную он заприметил далеко не сразу. Уже тогда незаконченность грызла изнутри, жертва казалась спасительным концом. Последние рывки, перебросы с двух на четыре опоры — часть игры, чтобы умотать; долго перекидывать лапами, как это делала мать, не хватало терпения. В руках добыча тут же становилась мёртвой и уродливой, раньше нечаянно, теперь специально. Так и сейчас, кровь сочилась сквозь пальцы. Стеклянные глаза, приоткрытый клюв и глупо болтающаяся шея. Оно не шелохнётся больше само. Никогда. Кнайф сжал тушку от чего-то задрожав. Когда он начал наслаждаться процессом? Вроде недавно. Но почему? Изогнутое тело напомнило в блике сладкий бежевый полумесяц. Фазан выпал из рук. Короткий всхлип. Птицы запросто умещались под боком, прижатые к телу. Кнайф шёл, неуклюже с замахом ставя ноги ровной линией друг перед другом. После слёз мрачные мысли поутихли, одному можно глупо подскакивать и мерять широкими шагами путь. Сухие хворостинки обламывались и свисали, облепленные остроконечными молочными улитками. Те же кололи ноги, сколько не пытайся переступить. За добычу мама похвалит, наградит одобряющим взглядом, что подарит немного гордости. Впереди одинокая возня, острый притаился, заметив что-то рыжеющее. Лис он не боялся, но кусались больно. Чуть ближе показался Курасан с крупным тушканчиком, которого тот пытался то ли загонять, то ли угодить дрожащими руками по тонкому телу, мелким кинжалом. Он чертыхался и дёргался, всё-таки смог его словить и пару раз ткнуть. Писк прекратился. — Да чтоб тебя. — Хлебный тряхнул рукой, и с пальца слетела капля. Кнайф лёг на дерево, наслаждаясь трезвостью, какую можно было опьянить чем-то получше желания резать. Курасан поднялся, прошёлся к кусту в месте, где заканчивалась опушка, и собрал пару тушек, в основном мелких и с длинными лысыми хвостами. Кнайф вздохнул, чем выдал себя. — А?! Какого… Курасан чуть не шлёпнулся. Острый вцепился в дерево и не сразу смог расслабиться, выйдя из-за ствола. — М-м… Мимо проходил, — размеренно протянул он. — Ага, мимо… Ну и иди, раз мимо. Кнайф пошёл на хлебного, тот попятился. — Я сказал свали отсюда. — Курасан откинул добычу, потирая плечо. Лёгкая муть безопасности ещё не прошла , острый смотрел на него сверху вниз, расслабленно. Дорогого стоило. — Как охота? — Как видишь. — Малые. — Кнайф окинул тушки взглядом. — Ну конечно, куда мне до тебя, — шикнул Курасан. Острый недовольно скривился. Вредность хлебного бесила. — И не смотри на меня так, будто… Будто хочешь вспороть мне брюхо, как тому зайцу! Кнайф тревожно переменился в лице, оцепенел и оступился. — Ты видел?.. — Ага, — Курасан растянул уголок губ, показав пожелтевшие зубы. — Зрелище отвратное. Признавайся — меня хотел грохнуть. — Вовсе нет. — Кнайф сжал кулаки, прижимая птиц плотнее. — Это не твое дело. — Он отвёл взгляд. — Ага. — Хлебный сделал шаг вперёд. — Псих. Острый так и стоял, отвернувшись. Курасан хмыкнул. — Пхах, всё равно это ничего не меняет. Шелохнулось что-то томное, неприятно покалывающее в груди. Курасан редко приносил что-то большое при одиночной охоте для старших, в основном Брялок не обращала на него потому внимания, только под нос ругалась, если, ко всему прочему, он приходил чем-то раненый. Несносный, к тому же пользы мало. Вот Кнайф не подводил, ко вредности и лени хотя бы прибавлялась полезность в охоте. Он рассматривал неаккуратно порванных в области шеи своих тетерек, только одна задушена. Печаль накатила сама собой. Вроде всё как обычно, но, то, что острый чувствовал при их поимке… Курасан. Было бы очень жаль потерять его из-за этой опасной жажды. Очень. — Мне их жалко, — соврал Кнайф прошедшему мимо Пикчеру. Тот замешкался, не сразу поняв, что обращались вообще к нему. Он обернулся. — Ну, нам нужно мясо, мы ведь немного берём. — И всё же. Острый сложил добычу в общий ящик, четвёртую спрятал поближе к спуску. Сегодня тела разделают и унесут в одну из набережных ущелин, где всегда чертовски холодно. Кнайф немного задержался, чтобы унести тушку, на родной стороне отбился от группы, ускользнув в сторону палаток. Шёл осторожно, чтобы не встретить нежеланных лиц. Ёшка у сиреневого лежбища, подвязывал колья. Затем раскрыл чемодан, тот, что поменьше, но шторка, скрывающая, очевидно, прорези, на нём тоже была, вытащил какие-то блестящие кругляши, оставив ещё столбик таких в сумке. Коробочки отливали металлическим блеском в местах, не залепленных цветной бумажкой с рисунком. Кнайф подкрался, спрятав тетеря за спиной, выглянул из-за плеча Ёшки, изучая поближе жестяные коробочки с рельефом и застёжкой наверху. Он бы мог стоять так дальше, но сиреневый заметил тень, обернулся, тряхнулся и обернулся ещё раз, но теперь полностью, чуть не свалившись от неожиданности. — Ой, батюшки! Кнайф, — он испуганно протянул гласные, занимая положение ровнее. — Зачем так подкрадываться. Острый тоже чуть не подпрыгнул от резкого движения. Вжался в плечи и настороженно попятился диким зверем, пока Ёшка торопливо собирал коробочки в стопку и задвигал за чемоданы. — Ты что-то хотел? — спросил он, закончив и поднявшись. Почему-то немного напрягся, разглядывая ножа. — Да, я… — Кнайф на мгновение нерешительно отвёл взгляд. — Вот, для тебя поймал! Он показал птицу из-за спины и на вытянутых руках за лапы представил перед Ёшкой. Тот отпрянул, округлив глаза, что не очень понравилось Кнайфу, но он не подал виду. — Я могу для тебя ощипать, покажу, как это делается, а ещё я старался сильно не повредить её, даже задушил, ну я чаще шеи рублю, сдержаться не могу, — он помедлил. — И… Э… Это подарок, наверное. Ты просто не выглядишь способным на охоту, понимаю, что у вас еда есть, но я подумал… — Мне такие подарочки Тоня иногда приносила, — Ёшка нерешительно хекнул. — Только поменьше… — А? — Кошка… Моя. — Он изучал презент, неумело скрывая отвращение, что обижало. — Она охотится для тебя? — Не совсем. Ёшка смочил губы и присел на уровень малого, Кнайф увёл птицу к груди. — Слушай… Мне очень нравится твой подарок и приятно твоё внимание, давай разберёмся с ней чуть позже? Я что-нибудь придумаю, чтобы мы ничего не запачкали. Кнайф потупил взгляд. Преследовало чувство глупости, словно он наивный ребенок, и всем всё равно на попытку порадовать. Но от слов Ёшки становилось почему-то теплее. — У нас сейчас будет потрошение после охоты, но я хотел, чтобы этот тетерь достался именно тебе, поэтому пришёл. — Тогда давай ты её здесь оставишь, пойдешь к ним, а я её во что-то заверну, помою всё, — Ёшка натянуто улыбался, сникая на смущённый писк и нервно потирая руки. — И ты помойся… Кнайф вздёрнул бровь, потом заметил свернувшуюся грязь на руках и перьях фазана, дотронулся до лезвия. Засохшая кровь откликнулась шероховатостью, и он тихо ойкнул, закусив губу. — Забыл об этом. — Ничего, иди, и… Тетеря оставь. Острый положил тушу на землю, неуверенно потоптался на месте. Ёшка протянул руку и, не заметив реакции, легонько провёл по вершине клинка и тепло улыбнулся. Кнайф слабо оскалился в ответ, нерешительно сдвинулся из-под руки и рысью убежал. В груди приятный жар, разливающийся по жилам. Хорошо было до тех пор, пока острый не увидел К у обеденного стола. Стол покрыт клиёнками и многоразовыми прозрачными мешочками, в которых уже густились тёмные разводы и червяки внутренностей. Красный не смотрел на стол, а если приходилось, то почти с тем же отвращением, что у Ё. Кнайф подошёл к столу с другой стороны, при резком движении вздрогнул, хотя ему оно не адресовывалось. Не без ужаса пришло осознание, что Чашечка сидела на противоположной части. Острый вцепился в край. Фарфоровая слишком близко к К, не только она, но за неё холод волок сильнее. Острый не сразу услышал недовольные призывы Брялоки отлынивающего к работе. Навыки охоты от разделки не освобождали. Из безруких возилась в стороне с кабаном только Брялок, не без помощи Бутылыча. Лампчка рядом срывала кожу с зайца чуть ли не с мясом, вгрызалась и отплёвывалась от шерсти, пуская неприлично много крови. Затем уставилась на неудачную попытку, чуть не раздавив хваткой. Показалось, что кожа слегка задымилась под краснеющим оком. Ругательства Брялоки не заставили себя ждать, и острый взялся за тесак, не следя, как у Лампчки отбирали тушу. Ощипывание самая скучная часть, зато по хаотичному рубцу внутренних перьев легко определилась самка. Однажды посчастливилось найти в такой недоразвитое яйцо, но только единожды. Парой точных движений обламывались крючковатые лодыжки, вскрывалась грудь с хвостом. Липкая загустевшая смесь сочилась за мешочками и тёмными переплетениями, оказавшимися в общей кучке внутренностей. Процесс здорово расслаблял, позволял не думать о нависшем К, хотя Кнайф мог определить его положение только по запаху, еле пробивающемуся через резкую вонь разогретого мяса. Красный был не рядом. Всё ещё у Чашечки, чем-то её убалтывал, хмыкал, она звонко смеялась в ответ, иногда с интересом косясь на работающих. Острый в бешенстве зашкреб стол, сжав челюсти до боли. Почему он не сказал ей тогда опасаться, почему заткнул, так и не дав договорить. Наблюдать за ними было его расплатой, ждать, что будет дальше и теряться в желании это прекратить. Кнайф уткнулся в стол, решив, что должен что-то сделать, хотя бы рассказать в меру возможности. Через время пришел Ёшка. Тогда разделка почти закончилась, мясо запихивали в ящик, утрамбовывали на пергаментных листах, и готовились мыть стол. Сиреневый невзначай долго тёр нос предплечьем или ладонью, переходил с места на место на дистанции и съёживался от одного взгляда на стол, даже когда его затёрли хозяйственным мылом. Держал он бутылку причудливой формы с пульверизатором и зеленоватой жидкостью, за ребятами прошёлся и ею; брезгливо подцепил потом тряпку большим и указательным пальцами. Пошептался с Брялокой, с Кратким и ушёл, вернулся уже появлением из-ниоткуда и с палочкой, зыркнул на К. Тот со вздохом щёлкнул пальцами, посмеялся и нерасторопно удалился. Жест несколько удивил своей бессмысленностью; где-то фыркнул Курасан, неразборчиво, но громко причитая. — Ребята! — Ёшка сложил руки в замок. — Я посовещался с Брялокой и решил, что сегодня прекрасный день для готовки. По обджектам прошёлся недовольный шёпот. — Варить каши после охоты? Издевательство какое-то, — страдальчески пробормотал Пикчер, сидящий через Лампчку. Кнайф, в общем-то, был с ним согласен. — Подождите, не унывайте раньше времени! — поспешно спохватился Ё, замотав руками, между пальцев держал палочку. — Мы будем не просто готовить, а сделаем что-нибудь особенное. Кто что бы хотел? Выберем только одно. Он хихикнул. — Суши! — выпалила раньше всех Лампчка. — Суши-суши-суши! Она закачалась на месте и подняла руки. — Хорошо-о… — Ёшка откашлялся. — Может, у кого-то есть другие варианты? Кто-то попытался ответить. «Плов», «Мясной пирог», «Карамельки» и другое терялось в пронзительном тоне Лампчки, с каким она повторяла одно и то же слово, Кнайф же старался не оглохнуть в непосредственной близости. Душил её приевшийся едкий запах хрупкого и не принадлежащего себе существа. Вышла бы красная зараза вместе со смрадом, ударь острый её в живот? — Так, всё-всё, хватит! — воскликнул Ёшка, зажмурившись от какафонии. — Кхм… Раз Лампчка так хочет суши, то давайте ей уступим. Ингредиентов, конечно, нет, но приготовим из того, что у нас есть. Вновь прошёлся недовольный вздох. Лампчка продолжала скандировать своё «Суши!», пока Кнайф не потряс её за плечо и не сказал прекратить. Выдержать стеклянный взгляд легче, чем крик. В свою очередь Брялок исподтишка буравила её насквозь. Воцарилось молчание, сиреневый нерешительно обвёл сидящих. — Так во-от. — Он сложил пальцы домиком, прохаживаясь перед столом. — Кто же знает, из чего обычно готовят суши? Вот ты, Лампчка, очень их любишь. Помнишь, из чего они обычно? Лампчка не реагировала, с жутковатым оскалом переваривая вопрос. Ёшке, видимо, показалось, что она не услышала. — Ты ведь… — Суши! Это грязь! — воскликнула она, Ёшка растерянно пискнул. — Можешь выразиться немного конкре… — Суши из грязи! Лампчка наклонилась к столу, который неосознанно колупала ногтями. — О!.. Она отломила кусочек и сунула в рот, начала стёсывать иголки дерева энергичнее. О Ё стеклянная и забыла. Кнайф застыл в лёгком ступоре, нахмурившись. — Ты что творишь?! — рявкнула Брялок, подорвавшись. От тона Кнайф дёрнулся, не единственный, но стеклянная проигнорировала замечание. Мохнатая фурией метнулась к ней, грубо оторвав лапу от стола и хлестнув по пальцам рукоподобной ногой. Лампчка так и смотрела на вмятины, побитой рукой скользнула на живот, погладив, на что тот отозвался бурчанием и странным бугорком, замеченным только Кнайфом. Она мучительно скривилась, что, в купе с мёртвыми глазами, вызвало холодок. — Гх-х… Несносная бесовка. Ты прости её, с нами много хлопот, — обратилась Брялок к Ёшке, на последних словах вкрадчиво покосилась на стеклянную. — Нет, я понимаю, всё в порядке, не стоит так на неё злиться. Тот смущённо замахал кистями рук, заметив томление мелкой. Брялок помрачнела и вернулась на место. С её уходом дышать стало легче, голова не норовила лопнуть градом внутреннего сока и металлической стружки. — Так-с, сейчас прикину… — Ёшка принялся задумчиво перебирать пальцы, что бы не значило его «Прикину». — Нам понадобятся огурцы, рис, творожный сыр и рыба. — Творожный сыр? Это как? — переспросил Замазыч. — Это как обычный, но мягкий, как крем, — сиреневый усмехнулся. — Ну и где нам его взять? — Кнайф закатил глаза. Идея с суши, ну или роллами, ему изначально не нравилась. — У меня есть. Ёшка взмахнул палочкой, ненадолго замер, что-то выискивая в густеющем облаке; на стол упал цилиндрический белый контейнер с ручкой и сорванными бумажками. Пикчер потянулся и сковырнул белый пух от наклеек. — А это зачем на ней? — Несанкционированная реклама запрещена, — пожал плечами Ё. — Пфех, она просто многоразовая, вот и пытался отчистить. Слов чужеземца никто не понял и вдумываться не захотел. Послышался скрип обдираемого клея. — А рыбу сейчас как раз наловим! — радостно провозгласила Стерка, повернувшись к Брялоке с надеждой на верный ответ. — Идея-то хорошая… Но какая нужна? — Брялок навострила уши и сощурилась. — В нашем случае окунь или тунец, но можно и с любой придумать, не менее вкусно. Все с предложением согласились и, понимая, что сейчас не сезон и не время, стали прикидывать, можно ли без рыбы вообще. Вон, дичи сколько, чем «рыбное мясо» не заменит? Достали самодельные удочки из плетёной лозы на дребезжащих катушках, пару баночек. Не пошли только пятеро: Бутылыча отправили в теплицу, Пикчера и Замазыча в ущелье с ящиком, предварительно накрошив себе немного плоти, Стёрка осталась варить рис, Лампчка наблюдать за увлекательным процессом, выкручивая конечности и покачиваясь. И то, Замазыч совсем скоро ушёл на берег к остальным, а Пикчер с серой, вдобавок ко двум казанам, кинули в костёр свёртки фольги с мелкой дичью. В воздухе уже витали отголоски вбирающего травы риса, лениво бурлящего в мутнеющей пене; в него впутывался нежно-пряный аромат с обманчивым привкусом сладости, отливающий перцем и листьями малины; от костра клубился тёмный дым, коптящий, но в нём чувствовалось мясо. Рыбальщики расположились на низком утёсе, подложив крепления под удочки, в затяжных перерывах, когда поплавки из шишек, листочков и кусочков пенопласта чинно лежали на поверхности, двигали камни в поисках червей. Ёшка бодро руководил, убирая проверенные места и по началу тревожно напоминая о поплавках при каждом толчке. Делался вывод, что в ловле рыбы он знал мало. Кнайф не рыбачил, лежал под кустом, наслаждался ветерком и расслабленностью в мышцах. Обычно был только спазм от напряжения, покусанные губы и выцарапанные ногти, редкие минуты покоя, когда никто точно не смотрит, не всегда становились по-настоящему приятными. — Приятно отдыхать, когда другие работают? — послышался хмык, в раздвинутых ветвях показался жутко довольный Ёшка. Кнайф вздрогнул, поджал колени и мигом поднял торс, сомкнув ноги. Нависавшее лицо нагоняло страх, в тени зрачки показались растянутыми. — Э… Да я вроде и не нужен особо, нет? — Ну… — Ёшка оглянулся, затем медленно повернулся, продолжая говорить. — Не помешает кто-то, кто точно будет следить за поплавками. Кнайф вздохнул. Полежать не удастся. Зато теперь он сидел горбом перед ветками в камнях, косясь на расплывающиеся по воде гребешки, мокнущий мусор на леске. Макушку клинка теплом срезала короткая линия недостающей тени. Рядом в банке мазались ребристые черви, ворочались толстые личинки вокруг подтекающего бледным соком кусочка мяса. Былой запал подутих, но рыбальщики всё ещё были заняты чем-то надуманным, ходили, скреблись. Слежкой мог заняться любой из них, но не-ет, никто ведь не должен сачковать. Кнайф уже хотел прилечь на занесённое кем-то ведро, наполовину ледяное от воды, как один из поплавков неестественно заелозил, булькнул, погрузившись. Острый недоуменно поднял бровь, но среагировали раньше него. — Клюнула, клюнула! Пойма-алась! — заголосил Замазыч, в то же мгновение принявшись крутить леску, но плюнул на это и взялся наматывать руками. На крючке извивалась то ли кефаль, то ли ставрида, то ли ещё что-то небольшое. Наверное всё же кефаль, раз гребни совсем тонкие и незаметные. Вопли исчезли довольно быстро, когда, воодушевлённые, дети хищно уставились на другие удочки, Замазыч спешно завернул крючок в чехол из пульсирующего червяка, разгладил наживу по длине и забросил, присоединившись ко всем. И после первой рыбы внушительные круги на воде виднелись с завидной регулярностью; разок острый первым оповестил об очередном утонувшей поплавке, хотя бессмысленно, ведь никто и не отвлекался. Воздух грелся воскликами, а из ведра всё чаще обдавали слабые брызги борьбы за жизнь, правда рыб там было от силы пять, Кнайф не считал, теперь всерьёз увлекшись удочками, пусть только наблюдал. Ведро уползало к скале вслед за худеющей тенью, с ними и острый. Навеянная окружением радость мгновенно прошла, когда Ё встревоженно окинул почти зенитное солнце, пробормотал что-то про время и, получив чьё-то утвердительное угуканье, что осталось часа полтора до полудня, суетливо удалился, растёкшись морем извинений. Какие-то важные дела, займут с полчаса, и он обязательно вернётся. Полчаса. Присутствие Ёшки для Кнайфа давно стало гарантом защищённости, в его компании К робел, мог вовсе уйти. Острый поджал колени, опасливо поглядывая на выход с пляжа, в стороне от которого следовало их рыбалочное возвышение. Вспомнились оставшиеся наверху трое, от чего мелко затряслись поджилки. А не случилось ли чего? Они там совсем одни, а девочки ведь… Кнайф часто замечал. Может, Пикчер его остановит? К ведь не станет их уводить. Почему об этом не думалось раньше. Взгляд схватился за Чашечку, чинно сидящую около обрыва, как последнее, что осталось. Кнайф жался в прежнем уголке, борясь с желанием броситься наверх и диким страхом за себя. В рыбалке он вновь не участвовал, кто-то недовольно предположил, что за удочками он следил лишь из-под палки Ёшки. Над ухом надоедливое хихиканье. По с чего-то ещё не забытой привычке хотелось разлиться млеющей лужицей от этого голоса. — Пх, лодырь. Что-то мокрое коснулось плеча, Кнайф отмахнулся и повернулся. Курасан положил руки на каёмке, попеременно опуская пальцы в воду, распугивая с плеском рыбу, и улыбался. — Сам-то что, — шикнул острый. — А ты на меня не гляди, я ненадолго отошёл. — Хлебный оскорблённо складывал губы в овал, затем заглох, подбирая оправдания. — На рыбу посмотреть. — Вы там всё равно нифига не делаете. — А ты в бездельи прям преиспо-олнился, — язвительный прищур, костяшки невзначай легли на ручку ведра прямо у лезвия, что он чуть не перегнулся через водную пропасть. Кнайф злобно поджал губы, но отодвигаться не стал, слишком уж рука была мягкой. Он отвёл взгляд на банку с живой снедью и невозмутимо протиснул руку в горло под вдох омерзения соседа, схватил в охапку первых попавшихся и угрожающе резко поднес к носу Курасана. Тот с визгом отпрянул, что вызвало гадкую улыбку победы. Одна личинка плюхнулась в ведро, и повлекла за собой бурное шлёпанье хвостов, ещё червяк вывалился куда-то в траву. — Ты совсем?! И вообще, не тебе их собирать пришлось, чтобы так разбрасываться. Курасана аж передёрнуло. Кнайф чуть не захлебнулся сдерживаемым смехом, засовывая червей обратно. Он поперхнулся, различив выразительные шаги по гравию и крошечные перебежки за ними. Грузная походка пронзила холодком, Кнайф не сразу решился обернуться. Прогнав онемение, он всё же смог. За К шла Лампчка, короткими шажками перескакивая с камня на камень. Двое не касались друг друга, что чуть успокоило, но тревога за происходившее не ушла. Стеклянная перегнала его на подъёме, подлетела к Кнайфу и обняла, громко и горячо дыша в ухо. Она слишком накалена и всё также премерзко воняла не собой. Оставаться на месте невозможно. Кнайф мигом перебрался к удочкам, там, где поплотнее сидящие, пока ещё не стало так очевидно, что он увидел К. Чашечка оказалась под боком и фыркнула, когда острый её нечаянно пихнул. А красный совсем рядом, почти за спиной, видимый вполоборота. Он уже о чём-то заговорил, хвалил за улов, что-то грубо мурлыкал. К горлу подобрался ком тошноты, хотя перед завтраком рвать было нечем, кроме проглоченной на охоте крови. К навис короткой тенью в свете почти прямого солнца, Кнайф почувствовал, как что-то крохотное внутри Чашечки заколотилось с бешеной скоростью, быстрее, чем у него самого. — О-хо, удивлен, что работают все, Кнайф, — бодро проговорил красный, и не думая спускаться на уровень обджектов. Снизу вверх блеск в глазах становился невыносим. Кнайф сглотнул и выдавил что-то на подобии улыбки. Где-то на периферии Лампчка нашла потерянного червяка и мигом проглотила. — Здравствуйте… А как там на поляне? А… А Ёшка скоро вернётся? — неуверенно промямлила фарфоровая, для приличия поднявшись. — У него важные разговоры, могут и затянуться. Я пока побуду с вами, раз освободился. — Он потёр ус, прищурившись и растянув губы. Ладонь скользнула ей на каёмку, нарочито медленно прошлась по краю, от чего Чах отшатнулась, но из-под пальцев уйти не вышло, только теперь на ручке. Мысли неразборчиво струились, не читались. Дыхание участилось, и Кнайф с глупой надеждой опустил клинок, метаясь по отвесу. Уйти, нужно уйти, нужно забрать её, увести, уберечь. Как можно дальше. — Чашечка! — бегло выпалил он, крепко хватаясь за край её изголовья. — Ты ведь хотела показать мне то место, где змей пруд пруди, забыла? А я всё жду, пойдём! Чашечка успела выдавить только изумлённое «Но…», как её уволокли в сторону к другому каменистому спуску, где Кнайф осторожно подхватил фарфоровую за ручку, чтобы та не разбилась на камнях. Зачем-то он обернулся, выхватив только презрительный взгляд. Отомщение за сорванный «разговор» будет, острый понимал это, но боялся предположить, какое. Он с еле слышным скулом проглотил ком, сдерживая слёзы. Чашечка не решилась что-нибудь спрашивать сразу. Брату она всё же доверяла. — Что это было? — неуверенно прошептала она, когда двое оказались за обозрением отвеса. Вместо ответа Кнайф крепко прижал её к себе и ткнулся в висок, противоположный ручке, дёргаясь в напряжении. Чашечка в его руках. Цела и не запятнана. Она присела. — Остерегайся его, пожалуйста, — выдавил острый. — Прости, что не дал тебе договорить тогда, я не хотел слышать о нём. Он плохой, сама знаешь, ты ведь понимаешь всё, понимаешь… Фарфоровая сдержанно пискнула. Мгновение тишины в опасении, что кто-то мог услышать. — Он мне навредит? — разговор продолжался меньше, чем в пол тона, почти на ушко. — Хочу верить, что нет. — Это выглядело глупо и подозрительно. — Я… — Кнайф вспомнил взгляд. — Я не успел придумать чего-нибудь получше. Они слегка отстранились, напрягшись и не прерывая зрительного контакта. Кнайф всё также держал её, всплеск эмоций угасал. Торопливо затрещала щебёнка. — Эй, идиот, какого черта?! — Курасан ещё не показался, но уже злостно рявкнул. Он замер в ступоре, увидев их, встревоженных и в обнимку. Трое резко замолчали, удивлённо друг на друга уставившись. — Тебе что надо? — от недоумения голос Кнайфа звучал через чур пусто. — Ты… Ты издеваешься?! Ты внезапно уволок её и теперь… Это что?! — с каждым словом Курасан всё больше распирался изнутри за неимением нужных слов от паники. Объясниться острый не смог бы. И хлебному знать не надо. Кнайф лишь попросил его уйти и не говорить с Кратким, жалобные глаза фарфоровой Курасана убедили. «Не знал, что вы помирились» — бросил он вслед, блеснув чем-то недобрым. Ревность, кажется, была к обоим. Но подниматься за ним никто не спешил. Идти туда, проникаться пущенной заразой и терпеть ушлые выражения лица. Дети только перебрасывались фразами, чего-то ожидая. Объятий уже не было, Кнайф свернулся одиноким клубком спиной к хрупкой. Ёшка вернулся в срок, показалось даже, что раньше. Он заглянул на тропу в поиске пропавших, окликнул тех, чтобы шли за ним. К стоял в отдалении, скучающе посматривал на сиреневого. Но рыбалка удалась, что немного скрасило его присутствие. За час до обеда дети успели наловить достаточно нужной рыбы и, посидев ещё немного, вернулись к столу. Курасан странно косился на Кнайфа, но это было всяким лучше жгучего ощущения опасности, словно К убил бы острого прямо сейчас. И даже инструктаж о готовке не отвлекал от стойкого видения мучительной казни, полной боли и непристойностей. Острый прикрыл нос ладонью и проморгался, стараясь прогнать слезоточивый жар. По ощущениям запахи доходили даже до пляжа, правда весьма извращённые додуманными оттенками. Когда дети вернулись с рыбалки, еле перетащив по спуску увесистое ведро, всё норовившее на подъеме выскользнуть из скользких пальцев и выплеснуть отчаявшуюся рыбу кому-то на головы, костры уже потушили, а благовония овладели полевой кухней в полной мере. Снасти разложили, Стёрка с Брялокой всё нависали над котелком с отваром, томящимся на тлеющих углях; серая попеременно отхлёбывала, подносила матери на пробу. Тогда Лампчку, скорее всего, прогнали за порчу еды щепетильным труженицам. — Ёшка! Подойди! — Стёрка подула на деревянный черпак, полный до краёв, и подозвала сиреневого размашистым жестом. — Нужна помощь с чем-то? — тот взволнованно подскочил к девчонкам, и ему тут же сунули черпак. — Попробуй, как тебе? Ёшка удивлённо придержал его, серая не выпускала ложки из рук, всмотрелся в осевшую пыль листьев и отхлебнул. — М-м! Мне сначала показалось, что оно должно быть сладким. — Он приподнял брови, смущённо просмеялся. — Это запах такой, — Стёрка улыбнулась. — Как тебе? Брялок выжидающе уставилась, чуть ли не заглядывая в рот. Хоть злой она не выглядела, Ё поёжился. — Необычно, мне нравится. — Мой рецепт. — Мохнатая гордо подняла голову и навострила уши. — Мы такое редко варим, чаще просто чай или компот. — А бражки делаете? — Ёшка шутливо сощурился. — Бражку? Это… — она нахмурилась. — А-а! Ну, Бутылыч себе что-то наливает, ходит-бродит, иногда попить даёт. Сейчас только Йигройш. — Детей спаиваете, — с ухмылкой протянул Ё. — Ну почему сразу спаиваем, — Брялока растерялась, по виду готовая спорить и ссориться. — Ага! — вмешалась Стёрка со звонким смешком. — Одного уже споили. Она глумливо покосилась на Кнайфа, тот смущённо отвернулся, особо намёк не поняв. Послышался повторный смешок. Ножи всё ещё несли прозрачный дух телесных жидкостей и нагретого мяса. Дети морщились от порядком выветрившегося средства Ёшки — у острого нюха есть свои минусы. Но резать овощи только с куста, мять ещё горячий рис и скручивать обёртку из огурца было весело. Опустевший от крупы казан залили той же водой, что была в ведре, и кинули пару вспоротых рыбёшек. Работа шла спокойным темпом, редко вскакивая и замедляясь. Лампчка старалась, сжимала комочки, уминала рыбу, получая неаккуратные катышки, пальцы разжимались и роняли крошки под стол. В какой-то момент она попробовала слизать их с дерева, поёжилась и вылезла из-за стола, ушла, обдирая кусты и запихивая листья с жучками в рот. Ещё месяц назад те ингредиенты она ела с удовольствием. По столу звякнул нож и кто-то вскрикнул. — Ауч! — Курасан сунул окровавленный палец в рот, осторожно перекатывая меж наточенных зубов к десне. — Да что ж за день. Больно… — Странно, мне казалось, что ты специально коцался всегда, — Стёрка отложила колбаску с огуречной шкуркой для роллов. — Глотал же. В ответ ей бросилось резкое «Молчи». Кнайф сглотнул, поёжившись. Думать об этом он сейчас точно не хотел. Почти сразу же после этих фраз Ё непринуждённо завёл с хлебным разговор о чём-то совершенно будничном, острый и не вслушивался. Больше заботила беседа Краткого с Брялокой, долетавшая до слуха только отдельными тонами, за спиной даже не посмотришь. Кнайф вылез и прошёлся к другой половине, выложить получившуюся неровную пародию на кубики суши, силился подслушать, но к тому моменту Брялок уже соглашалась и обещала что-то кому-то передать. Досадно, но зря проходку терять не хотелось. Острый подкрался к Замазычу и хлопнул по плечу. — Хей, одолжишь книгу на недельку? — шепнул он, уведя руки за спину. Разрешённая и не только литература оседала всегда у белого, как и газеты, не растасканные журналы, из которых, по просьбам к нему, вырезали красивые картинки. Он спокойно одалживал, если хорошо упросить, то насовсем отдавал уже прочитанное, не начатое только на короткий срок. Замазыч слегка повернулся к Кнайфу. — Комната тайная, что-то про магию. Подойдёт? — также лично проговорил он на ухо с отчётливой скукой. Вкусы острого он знал. Острый кивнул и отошёл, напоследок услышав «У болота-долины». Он довольно вернулся на место. Многие с недоверием смотрели на свой экзотичный завтрак, морщились, даже не принюхавшись. Первыми рискнули бандиты, за их приятно удивлёнными возгласами последовали майские. Кололи вилками, ножами или осторожно откусывали с рук, на палочки никто не согласился. Кнайф ел не спеша, одной рукой, иногда тянулся за питьём, стукаясь зубами об алюминиевый ободок с частыми сколами краски, другую в слабом кулаке зажал под столом, готовясь к шоу, спонтанно пришедшему в голову. Рукопашные драки он начинал редко, чаще заканчивал. За провокацию сошёл бы и взгляд дольше трёх секунд, но острый хотел сказать первым. — Эй, чертила, — спокойно окликнул он с усмешкой. — Зубы не болят так редко жрать? Необходимость прикоснуться, успокоиться, почувствовать холод немеющих от недостатка энергии пальцев. Возможно, Курасан тоже испытывал эту ломку, в чём Кнайф всё больше сомневался, уж очень хлебный был жесток. Тот хмуро обернулся, опустил рис на тарелку. Чашечка перед ним недовольно вздохнула и откинулась на Стёрку, Курасана стало видно лучше. — А ты хоть что-то, кроме дохлятины, переварить можешь? — Могу, и не только дохлятину. Зато мне хватает сил вилку держать. Он перекинул ноги через скамейку, подошёл, без напора облокотившись на стол кулаком и нависнув над хлебный. «Начинается» — процедил Пикчер, закрываясь от стыда. — Э-эм, может не будем портить перекус ссорами? — неуверенно вмешался Ёшка, наблюдая, как Курасан недобро менялся в лице. — Да, согласен. — Замазыч грубо отпихнул Кнайфа и, перегнувшись, через девчонок, придержал Курасана за рог. — Парни, хватит. Острый пожал плечами и отряхнул ладони друг о друга. Послышался ожидаемый вскрик, а за ним испуганный писк Чашечки. В тарелке Курасана ворочались жуки и черви, с рук слетели последние комья земли, и Кнайф отскочил, уворачиваясь от первого рывка хлебного. Еда полетела со стола, в последний миг Стёрка ухватила тарелку, рис с рыбой шмякнулся на сиденье, щедро облившись отваром из перевёрнутой кружки. Больно вцепились в локоть, намереваясь ударить. Ловкий перехват, Кнайф ткнул его в глаза, не сумев увернуться от бутафорских зубов. Пинок в колено, град ударов по клинку. Несколько барахтаний перевернули бойню пластом, двое намертво сцепились, кусаясь и царапаясь. Острый вполсилы. Происходящее приносило некоторое удовольствие, если бы не боль. Рык, голос рвался бумажным листом, перетекал в лай и рык, потом их потянули за плечи, расцепляя. Спиной Кнайф ощущал прохладное стекло Пикчера, больно впивавшееся в неровности, не мог унять разгорячённого оскала. Курасан уже не попадал в поле зрения, только иногда достающие голеней ноги. — Сука! Резкая боль в животе или где-то под ним после удара, колени выворачивало, Кнайф согнулся пополам, скривился. Ноги обмякли от жжения, в глазах плыло. Он выдавил шипение, сжал зубы. Больно, и отнюдь не от пинка. Над ухом взволнованно зовут, но всё теряется в звоне. Пожалуйста, только не кровь, пожалуйста… Ниже живота ничего не существовало, только помехи, тело утопает в крошечных, от того ещё более неприятных волнах. Острый сидел, выгнув спину, когда всё затихло. Рядом Ёшка, Пикчер; ноги, к счастью, сухие. Его пробивало пульсирующими струнами, уползающими и прошивающими вновь, всё неохотнее. — Сам себя наказал, — встревоженное бурчание принадлежало Курасану неподалёку. Кнайф поднял клинок, осмотрелся, с содроганием словив жгучий блеск. Разбирать эмоцию монстра он не стал. Драка была плохой идеей.

***

— Это обязательно вечером? — Ё, руководству нужен доклад уже вчера. За последнюю неделю ты не прислал ни страницы важной информации. — Всё равно. Странно, что именно сегодня сообщили. Да и отчёты-то нужные. Ё нахмурился и сложил руки на груди, внимательно всматриваясь в собеседника. Краткий вздохнул, положил кисть на бедро, будто там должен был быть карман. Взгляд его злостно сузился, морщины рта пролегли кривыми тёмными впадинами раздражения. — Ты думаешь, что у меня есть повод отвадить тебя от слежки за детьми? — Он склонился в бок, приподняв бровь. Ёшка сник, настороженный резкой переменой. — Нет, но с чего ты… — Поверь, если бы я хотел что-то сделать, я бы сделал это и без подобных ухищрений. А сейчас, будь добр, выполняй работу. Ёшка осёкся, прикусив язык. Он удивленно уставился на Краткого, постепенно омрачаясь неприязнью, тянущей лицо вниз. Сиреневый собирался что-то сказать, но заметил приближающуюся Брялок. — Краткий просил провести тебя в архив, — сухо произнесла она, ожидая повиновения. Конечно же она ни о чём не догадывалась.

***

Кнайф пошатывался меж деревьев, вслушивался в шелест и плеск, тонущие в оглушающем рёве лягушачьего хора. Перед окончательным заходом солнца, впитывающим остатки ярких и приглушённых тёплых оттенков, они бушевали особенно сильно. Дорога виделась смутно, состояла не из троп, нарочно запутанная, чтобы скоротать время. Вечерний свет пробивался привидениями скользящих узоров и пятен листвы. Под мышкой увесистая книга с жёлтыми толстыми страницами. Обложка в затёртом глянце тускнела в тени; при ещё тёплом свете на окраине болота она горела огнями красной птицы на углу обложки, чей хвост протянулся по всему рисунку. Замазыч передал книгу после уроков, всё-таки прошедших, но устных и почти без вопросов. По началу он не хотел, злился за сорванный завтрак даже по прошествии обеда, но после дня уговоров, извинений и подлизываний всё-таки сдался, на обещанном месте быстро сунул историю в руки и ушёл. А Кнайфу оставалось только радоваться победе, предвкушая занятые хоть чем-то дни. Книги были единственным спасением от неминуемого одиночества и жутких мыслей, был даже шанс, что приснятся не кошмары, а сюжеты, оживающие на страницах. Жаль, конечно, что из-за домашних дел и учёбы не получилось пойти к Ёшке, а сейчас тот ютился в запретной секции с Брялокой; оставалось надеяться, что своими магическими силами он не позволит мясу испортиться. Полученная книга заглаживала неудачный план. Как обычно Кнайф спасался от тоски мечтаниями о будущем, вполне материальными. Стремительно угасающие отблески солнца напоминали об опасности. Кнайф разозлил К, обычно такое заканчивалось долгими мучениями, которые красный почему-то всегда старался преподнести чем-то обоюдным, будто это могло быть приятно, не являлось наказанием вовсе. Мысль о том, что что-то из этого коснётся младшей сестры или кого-нибудь другого, о чём Кнайф мог даже не знать, сковывала страхом и виной. Если пострадает кто-то ещё, в этом будет участь острого. В его сопротивлении. Идея пройтись дальними путями, пока есть время перед сном, уже не казалось такой хорошей. Успокаивало то, что Брялок занята, а когда за главного Бутылыч или Стёрка, правила становились необязательными — ругать за опоздание и поздний сон некому. Дороги сливались в одинаковые развилки, какие у Кнайфа получалось различить только в свете, не важно, лунном или солнечном. Вечерняя же мгла не давала возможности найти себя, изучить путь дальше кончиков пальцев. Шаги становились робее и осторожнее, каждый шорох казался дикой псиной, монстром, рыщущим в поиске беспомощной жертвы. В голове только маршрут напролом к спальной части поляны, где можно нахвататься репейника, разодрать ноги в кровь, но дойти, выжить, переждать. Спастись. Кнайф уже не думал о неудобствах, лишь надеясь добраться поскорее. Послышался неуклюжий топот, продирающийся через кусты, тихо позвякивающий голосом и телом. В такое позднее время на болото без корысти не ходил никто, Кнайф напрягся. Лезвие блеснуло в ярчающих бледных лучах проникшей за облаками луны, он юркнул под куст, напряжённо ища хрупкий и крохотный источник звука. Кнайф не успел опомниться, как Чашечка шмыгнула ему под ноги, потрясываясь и шумно вбирая воздух. Комочек прижимался к рукояти, ища навесу из рук, тут же скользнувшую по щекам. Слёз не было, но девочка сдерживала испуганный писк, с трудом фокусируясь на взгляде. — Чашечка?! Что ты тут делаешь? — Кнайф был перебит дрожащим «Тише», когда фарфоровая потёрлась о руку и плотно зажмурилась. Чудилось, что в лесу они не одни. — Уведи меня, пожалуйста. Пожалуйста, забери меня, давай где-то спрячемся до утра, мне страшно, — она сбивчиво тараторила, кажется, готовая заплакать от отчаяния. — Я сбежала, я глупо сбежала, он всё видел, пожалуйста… Дыхание участилось, стало опаляюще горячо. Острый знал, о ком она говорит, понимал и впитывал каждую её преждевременную эмоцию с замиранием. Он бы был благодарен хотя бы за то, чтобы знать всё наперёд когда-то, как сейчас она. Кнайф подобрал под себя ноги, готовясь встать, но вес оцепеневшей от ужаса Чашечки не давал сдвинуть колени. — Он где-то рядом? — быстрый вопрос терялся в шелесте собственных ног. — Да, он хотел поговорить со мной, мы г-гуляли, как всегда, но… Но что-то, что-то испугало меня, я сбежала, глупо сбежала. — Она никак не хотела открывать глаза. — Пойдём. — Кнайфу удалось её поднять на ноги. — Он-он задавал странные вопросы, в-вопросы странные, и-и голос, спрашивал странно, тон странный… — Пошли! — Адреналин стучал в висках, то, как Чашечка передвигала подкашивающимися конечностями в бреду, оставалось медлительным, каждый неровный шаг выбивался стуком в груди. — Он был близко, отвлёкся, и я ушла, пожалуйста, уведи… Они стали достигать нужного темпа, после пары метров двигаться стало легче. Уйти, нужно уйти как можно дальше, понадеяться, что К не найдет их. Нестись по ярким проблескам. Подойдёт ущелье, им нужно к краю, скорее. Резкий удар о живое, крепкое, чуть не валит на землю. Кнайфа швыряют в сторону, достаточно, чтобы пошатнуться, Чашечка выскальзывает из рук с надрывным криком испуга. Она топчется, ищет стопами опору, её вздёргивают за край каёмки, вырывая сбитый скул. Острый ловит равновесие, хватаясь за ствол, нечаянно оглядывается на монстра. Тот рассержен, бешеная искра ещё не вылилась мглой, не превратила его в привычный кошмар, он всё ещё имел в себе что-то замаскированное, самое гадкое, что в нём было. Колени подкосились, Кнайф замер, с ужасом смотря ему в глаза. Чашечка только хныкала, упираясь ногами и ненадолго притихла после очередного рывка. — Милая, знаешь, невежливо сбегать посреди разговора. — Она притихла и зажмурилась, боясь удара. — Кнайф, — веки монстра презрительно сузились в форму зрачка, — тебя не учили не лезть в чужие дела? Голос опустился, опутал мраком, горечью, мерзкими запахами и ощущениями на коже. Его извращённый гнев заставлял теряться. Дети привыкли ожидать боли от матери, но совсем другой. Она не ломала, не пачкала, как монстр. Острый закусил щёку, судорожно вдохнув. — Ты… Ты… — И это дело не касается тебя, разве не рад? — напускное спокойствие, тягучее, томное, презрительное. Кнайф ошарашенно хрипнул, сжав кулаки. Рад? Грудь сдавило ненавистным кипятком, Кнайф бросился на монстра, пытаясь укусить, порезать, вырвать Чашечку, не мог остановиться что-то кричать, умолять и проклинать. Чертово отродье. Почему она, почему он не может забрать острого. Маленькая только взвизгивала закрывалась, вырываясь ещё сильнее. По клинку размазались слёзы. Защитить. Кнайф защитит её… Руку зажали тиски, выкручивая сустав. Он осёкся, оскалившись от боли, попытался задеть свободной конечностью, как и та оказалась в хватке. Что-то хрустнуло, Кнайф заскулил, чувствуя солёность на губах. За попытку вырваться зажёгся укол в затылке, его впечатало в ствол. Вырвался ещё один хрип, выбивший воздух из лёгких. В глазах потемнело, мутная дымка отдавалась звоном. Острый не мог ничего разобрать, ноги не держали, онемев, как и запястья. Его потянули вверх, руки заболели, лезвие впилось в плечо, запах монстра приблизился, обдавал лицо, заливаясь в нос, уши, приоткрые глаза, рот, поглощал, поглощал, поглощал прямо перед ним. — Слушай сюда, сучий сын, — скрипуче низко бормотал голос. — Ты меня бесишь. Ты будешь мучаться в разы сильнее, ведь ты, уёбок, не умеешь молчать. Я не сделаю с ней того же, что с тобой. И перестань ныть. Сдавленный скул, Кнайф ворочается, пытаясь найти опору под ногами, жмурится и слабо бьёт монстра в колено, закашлявшись. С размаху падает, не долетев, вздымается над землёй. Осязание резко пропадает, он больше не чувствует температуры, паря в удушающем вакууме, высасывающем жизнь. Острый кричит, барахтается; сознание меркнет, растворяется вспышками света. Он падает на тропу, безумно втягивает воздух ртом, давится и кашляет. Под ним совсем другая почва, в нос ударяет лесная пряность, не прелость болота. Кнайф слишком разбит, чтобы понять сразу. Это не то место. Когда затихает писк, он больше не слышит всхлипов, шагов, редкий хор лягушек. Только лесные сверчки и зов ночных птиц. Чашечки нет, она не с ним. Первое, что он сделал — разрыдался, впившись когтями в почву. Протяжный мерзкий вой, всхлипы и вскрики умирающего животного пропитанные собственным бессилием, никчёмностью. Кнайф не мог прекратить, ревел и ревел, скручиваясь и поджимая колени. Почему она. Почему. По щеке размазалась грязь от крови из носа и слёз. Острый виноват в случившемся, виноват во всём. Он знал, что так будет, но ничего не предпринял. Всё также сопротивлялся, злил его, не доставляя удовлетворения. Кнайф схватился за голову, выгнувшись, и протяжно застонал. Пальцы царапали лезвие. Эгоист, тварь, кретин, тупица, идиот, ублюдок, виноват, это его вина. Лес сохранит его позор навсегда, не проболтается ни единым треском ветки, дуновением ветра; каждый день в нём скрывалась чья-то новая тайна, Кнайф для него ничем не отличался от больного зверя, от безысходности вынужденного сожрать своего соратника, чей секрет лес тоже сохранит. Но он не проявит сожаления, а острый того даже недостоин. Мерзкие беспомощные стоны, вдохи стихали. Кнайф ещё никогда не оказывался в чаще так спонтанно, обджекты бывали здесь редко. Пелена горечи крала равновесие, он брёл, не разбирая дорог, не думая ни о чём, забыл надеяться выбраться. Лес проявил к нему небывалое милосердие, протянув до своих ворот незримой рукой, не дав пересечься со смертью. Холодок, щекочущий плечи, уносящийся смутным силуэтом, пульсирующей в виске галлюцинацией из плывущих очертаний служил проводником, нетерпеливым, но не ускользающим мгновенно. Кнайф забыл и поблагодарить, не вспомнил призрачной ладони, когда спускался в обрыв. Но духам некогда обижаться. Он ускорился беглой рысцой, как только наваждение леса прошло, царапался о камни, драл кожу, взбираясь кратчайшим отвесным путём, боялся потерять и без того рассыпавшиеся драгоценные минуты. Перед сгрудившимися пледами острый остановился, вспомнил что-то важное и ринулся к кустам. Понадобилось с полминуты, чтобы найти небольшой тайник и выломать из-под веток тёплый от недавнего солнца тюбик. На всякий случай. Руки задрожали от паскудного предположения, предосторожности, будто всё могло обойтись. Конечно же случай будет, Кнайф сделал всё, чтобы этот случай был. Пальцы сжались до белых костяшек, горло крышечки угрожающе раздулось. Скорее. Он вновь кинулся дальше, не думая о возможности быть замеченным. Кочки, камни, путы плакучих ив, разросшихся лианами в затхлой дымке, навеянной долиной ветров, всё тот же утробный стрекот, приглохший с недавней встречи. Где она, где то место, где её искать. Куда мог уволочь её монстр. Кнайф нашёптывал имя, всё громче, думал лишь о нём, теряя смысл слов, но не успел дойти до крика, увидев тень на берегу озера. Он сбавился, медленно переставляя ногами и разглядывая её издалека. Обмякшее тело с небрежно откинутой ногой, вывернутым суставом, другую жала к телу, покачивалась, прячась в коленях. Оголённая до костей, необычайно хрупкая, казалось, её видение развеется по ветру от взгляда. Тревога перехватило дыхание. — Чашечка! — Кнайф метнулся к ней, упал на колени, с протяжным шарканьем подбираясь ближе. Она вскрикнула, согнула обе ноги, скрутившись калачиком. Шумные вздохи перетекали в сопливый свист, она содрогалась, умоляла не прикасаться, бессвязно бормотала о боли. Кнайф сел, поднял руки, боясь шелохнуться. Происходящее ощущалось нереальным, всего лишь кошмаром, который должен пройти к утру, как обычно, но что-то подсказывало, что он не уйдет, больше никогда Кнайф не сможет забыть о нём. — Чашечка, дорогая, всё закончилось… — Он не подал руки вперёд, не подумал обнять её. — Его здесь больше нет, я нашёл тебя. Запах. Кнайфа передёрнуло от её вони, такого знакомого изменения. Отвратительной отметины, не успевшей выветриться ни на йоту. Он осознал нечто ужасное. Тот гнусный паразит в Лампчке пах почти также. — Я… Я думала, ты не придёшь. Почему тебя не было?! К-куда он… Он… — голос утекал в надрывистый лязг. Фарфоровая сжалась, зажмурилась, кривя дорожки слёз, стекающих по губам. — Прости, я… Я во всём виноват, — Кнайф шептал одними губами. — Этого не повторится. Я не хочу, чтобы… Чтобы тебе пришлось пережить это заново. Он не опускал глаз ниже лица, старался не смотреть на ноги, лишь бы не увидеть того, что могло сделать ей хуже. Неосознанно на её месте острый видел себя, он бы не хотел быть увиденным. Чашечка всхлипнула. — Не оставляй меня, пожалуйста. Не уходи. Она сама подалась к ладони, ткнувшись виском и сморщилась от боли, заскулила. Кнайф покосился на отложенный тюбик. — Сильно больно? Сдавленное «угу». — У… У меня есть мазь, она бы могла сделать немного… Терпимее. Ты сможешь сама? Молчание. Чашечка снова начала тихо всхлипывать, щёки мокли сильнее прежнего. — Я не могу встать, мне больно… Ноги болят очень, — она осипла. Кнайф затравленно поджал губы. — Я могу помочь, но… — Давай. Он удивленно осёкся, не ожидал, что Чашечка согласится. Острому бы не хватило смелости даже ответить. Он моргнул, прогоняя соль с век. Чашечка напряжённо притихла, почти не дышала. — Тогда, — руки подняли её под ручку, обхватили за наружную стенку, Кнайф с трудом взвалил фарфоровую на себя, стараясь не повредить, — я помогу тебе обмыться, хорошо? Скорее всего Брялок ещё не вернулась. Либо решила не пересчитывать детей, доверилась боязливому молчанию Бутылыча или К что-то им наговорил. Даже единственная буква от всего имени начинала отвращать, обезличенное он, всё, хоть немного связанное. Чашечка облокачивалась на Кнайфа, продолжая проговаривать редкое «Не бросай меня». Она была готова задремать, но каждый раз, когда беспокойное ворочание утихало, слышался сдавленный писк, и она снова покрывалась мелкой тряской. Острый придерживал её, чтобы та не скатилась с узкой обеденной лавочки в очередном цикле. Движения прекратились, но без сопения и мгновенного пробуждения, Чашечка застыла. — Сейчас бы настойку мамину… Помнишь, Брялок варила, когда у меня зубы коренные резались? — она тоскливо вздохнула, соскользнув с бока Кнайфа, но былое положение мгновенно вернули. — Думаешь, она бы помогла от боли? — Нет, но… После неё так тепло становилось. Он осторожно провел по её щеке, дёрнулся от резкого движения Чашечки. — Хочу к Курику. Сдавленное бормотание, тихий хнык. Кнайф не злился на неё, даже почти не ревновал сейчас. Было бы низко заводиться из-за этого. — Кнайф, — с мольбой уставше протянула фарфоровая. — Поспи со мной, пожалуйста. Я не усну одна. Появилось желание спросить, почему бы ей не пойти к Банде, но он промолчал и кивнул, прекрасно понимая ответ. В ящике остался только плед Кнайфа, форма и цвет отличались от большинства вышитыми квадратами и отсутствием узора, так что понять было не трудно. Идти за своим пледом к Банде Чашечка от чего-то не захотела, острому пришлось завернуть её в свой, лежать без одеяла, он придвинулся спиной к кусту. Она умоляла, чтобы Кнайф не отпускал фарфоровой, касался хотя бы одним пальцем; перед тем, как заснуть, они долго говорили. О свете звёзд, цветах, самочувствии, обо всём, что могло бы отвлечь. Можно ли назвать это дежавю? Кнайф смотрел на неё, но видел себя. Того, кто побоялся сказать правду хоть кому. Хорошо, что фарфоровой об этом думать не пришлось. Но он больше не позволит этого. Он мелко затрясся от ужаса. Не позволит… Легко говорить такие слова. Кнайф свернулся калачиком, утирая слезы. Почему он, почему они…