Часть 1

      «Фонойоса — эгоистичный нарцисс с манией величия. Совершенно отсутствует эмпатия. Эксцентричный, с признаками мегаломании, из-за чего не отличает плохого от хорошего. Ярко выраженное благородство, патологическое стремление впечатлить и понравиться окружающим, особенно незнакомцам».       На фоне звуков, среди которых всхлипывание и визг Ариадны рядом, какофония попеременных выстрелов и собственный истеричный смех, Берлин впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. Болезнь Паркинсона, что томилась в генах матери, теперь грызла его изнутри. К тому же, ежедневные инъекции, дрожащие руки, помутнение сознания усугубил стресс. Постоянный стресс, заставляющий трястись и бояться врага-невидимку. Стресс от нереализованной любви. Стресс от того, что Смерть отрезала и ту короткую ниточку, что была уготована Берлину в качестве остатка жизни. Крошечный промежуток, сжираемый смертельной болезнью.       Берлин не был героем. Что ещё лучше, он признавал в себе женоненавистника и сраного мудака без эмоционального интеллекта и гроша сострадания. Он никогда не понимал чувств других людей. Но глаза Найроби перед тем, как Хельсинки силой уволок её в хранилище…       Да здравствует матриархат.       Не это ли она произнесла после того, как отрубила Берлина тупым предметом, когда тот разговаривал с Профессором? Так почему сейчас она готова вцепиться в кровавый комбинезон и не отпускать человека, что втоптал её чувство собственного достоинства в грязь?       Одна простая истина словно молния промелькнула в перерыв между пальбой спецназа и их перезарядкой — правда вскрывается на пороге смерти.       И Найроби не желала Берлину смерти. Чёртов герой.       И ещё одна нерушимая, твёрдая, как сталь, истина — Берлину нечего терять. А вот его товарищам по несчастью есть, что. Токио не потеряет Рио, как и Рио — Токио. Найроби обязательно найдёт сына, а если не свяжется, то запросто сготовит себе нового. Хельсинки оправится после гибели брата. Денвер смирится с участью отца и заложит с Моникой (или, как принято у них в банде, Стокгольм) фундамент семейной жизни. А что остаётся ему? Тому, к чьему горлу уже приставлена коса?       Признаться, ограбление монетного двора Испании — это лишь один из немногих омутов, в которые Андрес бросился с головой. Отчаянная попытка ухватиться за остатки жизни, прощупать её со всех сторон. Ощутить разом всё то, что обходил стороной за пределами этих злополучных стен. Животная страсть? Казнь египетская? Пререкания с женской стороной банды? Собственное превосходство? Всё это вызывало несравнимую волну мурашек, истерику на грани азарта, вкус жизни. А ведь большинство людей умирает, так и не попробовав её!       Но Берлин не такой. И даже Ариадна, в глазах которой не сквозило ничего, кроме ненависти и страха перед мужчиной, сильнее её раза в три-четыре, вызывала в душе едва тёплый огонёк сродни пламени свечи под открытой форточкой. И я буду жить в её памяти после того, как сыграю в ящик — думалось Берлину. Конечно, не в самом лучшем свете, но никак приятнее, нежели бы он в самом деле испарился без всяких свидетельств о своём существовании на бренной земле.       — Гранату!       Смерть дышит в затылок. Но звёздный час одного из миллиона мудаков, которых неизвестно как носит земля, наконец настал. Берлин выиграет время. Сделает одно доброе дело в пропорции к миллионам злых, что он совершил. Так умирают герои.       Ариадна продолжает кричать.       Заткнись. Наслаждайся шоу — распирало желание заорать ей в уши, но Берлин был уже на грани истерии. Взрыв. Земля дрожит под ногами. Этого мало — вряд ли Найроби и Хельсинки успели пересечь тоннель. Необходимо что-то более экстраординарное… Да и чего таить? Он и есть то самое экстраординарное.       Перед тем, как позволить спезназу продырявить собственное тело, словно решето, Берлин мысленно распрощался и с братом, и с Мартином, и со всеми, кто прямо сейчас по другую сторону барьера провожал его в последний путь.       Я провел всю свою жизнь, будучи немного мерзавцем, но сегодня я думаю, что хочу умереть достойно.       Белла, чао.