Да здравствует её величество

История начинается давным давно, в старом колоколе. Шут проснулся, скидывая с себя солому и мусор. На губах был вкус пыли, а глаза болели от света. Под ладонями, упертыми в пол ощущалась старая доска, от прикосновения к которой в руке точно останется несколько заноз. Гаер заинтересованно потрогал один из бубенчиков на своём колпаке. Что за кощунство! Носить праздничный колпак, просто так? Что за ужас! Поднявшись, ощущая покачивания, словно на корабле, бедняга огляделся. Сундук, кровать, тарелка со сгнившим хлебом. Голые стены, и нет дверей. Зато есть толстая трещина, в которую гаер и выглянул, но тут же пожалел об этом. Море. Под полом не было ничего кроме синевы моря. Посмотрев вверх, увидел колокол, прицепленный к крупному крюку на толстой балке, уходящей к крыше башни. Глаза забегали от балки к морю, от моря к балке. Вскрикнув, шут втянул голову обратно, оглядываясь, загнанно дыша и ощущая усилившееся волнение колокола. Колокол! Его словно что-то все сильнее раскачивало! Пол заскрипел и заскрежетал, он щёлкнул где-то у края. Паника захватила гаера, в чей разум постепенно вползала мысль о том, что он над водой, в нескольких десятках метров. Повернув голову, уводя взгляд от трещины, шут заметил язычок колокола. Почему тот был такой короткий? Почему его не заметил сразу? Подпрыгнув, не желая более оставаться на полупрогнившем, полуиссохшем полу, шутник зацепился за него, попытался подтянуться, но пол натужно заскрипел, защелкал. Подпрыгнув, ощущая как пол уже начинает падение, шут вскрикнул, повис. Вспотевшие ладони оглаживали металл, голова прижалась к холоду. Колпак покачнулся и начал соскальзывать с головы. — Ну уж нет, — он потянулся за колпаком, натягивая его на голову, чтоб не упал, но тут вспотевшая ладонь отпустила стержень языка. Зацепившись одними ногами, бедняга предпринял попытку подтянуться, но шляпа шутника перевесила и он с криком, вжав голову в плечи, оттолкнулся и полетел вниз. Раздался звон, крик. Вода заглотнула, перепуганный гаер ожидал, что его тут же выплюнет на поверхность, но глубина тянула вниз, распахнув глаза, он видел муть и свет. Ноги как свинцовые тянет вниз, шута не вынесет на поверхность без его усилия. Рвано дёргая руками, толкаясь ногами, ощущая тяжесть одежд и колпака, чувствуя холод каждым сантиметром тела шут вырвался из воды, пыхтя и кашляя. Смаргивая воду с глаз, гаер держался на воде, изумленно смотря на землю, что была не так уж и далеко. Выплыть удалось быстро. Выбравшись на берег, засыпанный галькой, выжимая длинные рукава, отчего-то доходившие едва ли не до колен, шут поднял глаза на… Развалины замка? Из-за крон деревьев виднелась каменная часть стены, от которой вверх взвивалась башня, на главной балке которой был колокол. Плющ и дикие растения покрывали стены, с берега нельзя было сказать, осталась ли это только одна стена или несколько комнат. Глаза шута передвинулись на флаг, висящий у стены. От него осталась лишь грязная тряпка, цвета коей нельзя было различить. Ничто не уцелело под ударом времени. Бедолага, вытряхивая воду из прохудившихся башмаков, смотрел на замок, поправил колпак, с которого лились водопады воды, гаер снял его. Внутри в мелких кармашках, в подкладке и заворотах было множество вещиц. Не решившись их доставать, шут накинул головной убор обратно, нахмурился и побрел к замку. Солнце припекало, кожа чесалась, кусты кололи даже сквозь одежду. Наконец гаер подошёл к дверям, что стояли, распахнутые, словно ожидая того, чтобы кто-то зашёл внутрь. Холод и сырость царили в на удивление целом коридоре. Заглянув в темноту, шут вошёл в прохладу. Сырые гобелены на стенах, покрытые грибами, сгнившие картины, от коих остались только полотна, и тумбы, на которых должны были стоять вазы с цветами. Оглядываясь он поспешил вниз по ступеням, всего десять ступенек, ведущих вниз, к главным комнатам. Хлопок! Шут обернулся, вглядываясь в темень. Ужас отозвался мурашками, пробежавшими по спине. Дверь захлопнулась. Подгоняемый страхом он подошел к выходу и обмер от ужаса. Из двери сочились черви, напоминающие опарышей и глистов, такие разные и пакостные. Извивающиеся, крупные они падали на пол, к ногам и спешили вползти в дыры в подошве. Гаер, перепрыгивая ступени, отбиваясь длинными рукавами, слетел вниз, где замер, смотря перед собой. Огромная комната, в центре фортепиано, старое, облокотившееся на одну ногу, а в нем, запустив руки внутрь роется некто, чьи ноги черны, сини и замотаны лоскутами. Из-под лоскутов лезут крупные белые черви, снующие под тканью. Этот некто чавкает, хрюкает, он рвёт струны и выбрасывает изнутри мусор, листья и прочий хлам. Оно звенит, гремит и катится вон, а этот некто все глубже суется туда, случайно уронив костыли. Значит он калека… — Где эта чёртова блестяшка? — клокотал он. Гаер подобрался ближе, ногами пытаясь не вступить в мусор. Избежав пары гвоздей, тот подошёл на пару метров, но ухватил одну из палок, боясь этого странного калеки. Выставив деревяшку вперёд, он звенящим голосом спросил: — Вы не знаете, что стало с замком? — Пошёл ты! — проклокотал некто, оборачиваясь. Брезгливо корчилось тонкое болезненное, синее лицо, являющееся надменным даже когда оно выглядит жалким. Нахмурившийся шут было думал что-то сделать в ответ на слова, но остановился, смотря в знакомое лицо. Калека сплюнул, озлобленно смотря на стоящего поблизости, оскалился и принялся дальше ломать музыкальный инструмент, посчитав, что гость не стоит его внимания. Не решаясь испробовать удачу, шут обошел центр комнаты и направился прочь, оглядываясь на знакомого, чьи ноги поедали черви. В коридорах хлам и мусор. Ковры напоминают сырую кашу, картины сгнили и развалилась, мох и бурьян лезет сквозь каменный пол. В воздухе стоит жуткий смрад. Мокрый бедолага сновал от двери к двери, он пробовал их открыть, дёргал за резные ручки, толкал и пинал, но ни один из входов не поддался. Тут внимание привлёк луч света, проскользнувший через дыру в стене. Шут подошёл к дыре, заглянув в комнату, куда он пока не нашёл хода. Сквозь небольшое импровизированное окошко виднелась пустая тронная зала. Это помещение сохранилось куда лучше чем весь замок. Уцелели шторы и стяги, целы были книги и игрушки, коими был уставлен пол, уцелели сундуки и ларцы, время не пощадило лишь троны. Три из них стояли полуразрушенные, явно отживающие свой век, и лишь один выглядел цельным. Он был обит синим и пурпуром, он бы посеребрен и стоял с левого края. На троне же кучка тканей цвета обивки. А на тряпках — корона из грязи и воска. Гаерские глаза блеснули, и он скорым шагом поспешил к дверям, распахнувшимся перед ним. — Это знак, — прошептал шут и, крадучись, скорыми шажками поспешил к королевскому головному убору. Правда интересовали его куда больше ткани. Они были целы и сухи и выглядели, как будущие Полотенца для мокрого шутника, с одежд и волос коего лились ручьи. Подошёл ближе и замер. Его ожидало разочарование и осознание того, что не будет сухих полотенец. Пурпуром была прочная накидка, предназначена для носки в непогоду, а синью оказалось бальное платье. Но ведь можно было б переодеться в сухое, но нет. Одежды принадлежали бледной, худой, изможденной деве, коей на вид уже, наверное было около двадцати. Чуть крючковатый нос, на который спадали тёмные пряди волос наморщился. Тёмные брови нахмурились, а чёрные густые ресницы задрожали, губы светло-розового цвета вытянулись. Глаза распахнулись и на шута глянули испуганные и настороженные зелёные радужки-льдинки. Дева села, подбирая одежды и поджимая под себя ноги, она ухватилась за будто проволочную корону тонкими пальцами и прижала её к груди. Ото сна обладательница накидки и платья ещё толком не отошла и потому выглядела испуганно-сонной, таковой, какой выглядит любой внезапно разбуженный, но выспавшийся человек. — Прошу прощения, не хотелось вас будить, — пробормотал шут. — Но вы не знаете, что стало с замком? — признаваться о своих первоначальный намерениях гаер не хотел, боясь выставить себя дураком — не очень хотелось поддерживать стереотипы о глупости людей его профессии. Округлившиеся, злые и печальные глаза устремились на шута. Дева поднялась, платье струилось за ней, а накидка едва прикрывала острые бледные плечи. Когда дева встала в полный рост, выставив вперёд тонкий палец, угрожающе тронувший шутовскую грудь, то гаер понял, что дева перед ним на полголовы ниже его. Рассерженное, перекошенное лицо едва покраснело, став обыкновенным для большинства людей румяным личиком. Весьма миловидным, аккуратным, заставившим шута несколько оторопеть. — Знаю ли я? — прошипела она, но после повысила визгливый высокий, срывающийся голосок. — Знаю ли я?! Так они и стояли ошарашенные. Шут встречей, а дева наглость гостя. Со стороны и не скажешь, кто был нелепее на вид. Человек в грязной цветной сине-жёлтой рубахе, имеющей длинные рукава до колен, с голубыми рваными штанами, с алым хвостатым бебенчатым воротом и с колпаком, полным мусора, мокрым, рваным, с проржавевшими бубенчиками на концах хвостов. Или же девушка в рваном синем платье, подолы которого струились до самого пола, рукава украшала чёрная бахрома, а ажурное кружево спускалось по верхнему подолгу вплоть до края тканей, испачканных в воске и саже. — Я только хочу узнать, что случилось, — оправдывался шут, отходя, закрываясь руками, размахивая рукавами. — Ах, что случилось! — голос её звенел, а ноги спешили за гаером, нежелая его отпускать. Так они, расталкивая кукол и грязные миски, подходили к дверям. Один желая ретироваться, вырваться, уже чертыхая про себя это неспокойное место, где и червивые калеки, и сумасшедшие девки. Вторая желала если не зажать гостя в угол, то спугнуть того и позволить выскочить вон из её покоев. — Нет моей вины в том, что не помню, того что тут происходило! — оправдывался шут. — Но ты влез в замок! — вскричала дева. — Гадкий шутенок! Как ты посмел войти в мой замок?! В мои комнаты?! — Случайно, барышня, случайно, — бормотал гаер наощупь, шаря позади себя, дверную ручку. Ах, нет, было уже поздно искать ручку, спина уже уткнулась в деревянную дверь. Выйти можно только повернувшись к этой ошалелой спиной. А этого делать он никак не хотел. Но тут в коридоре раздались шаги, во много раз увеличенные эхом. Дева насторожилась и замерла. Сосредоточившись, она повернулась ухом к источнику звука. Подумав что-то сказать, гаер ощутил, как его за запястье потянул к тронам. Дева не была сильна, но шут просто послушался её, позволив отвести себя к противоположной части залы. — Замолкни и сиди тихо, — прошипела она, затаскивая за трон шута, кто, нахмурившись, смотрел на говорившую. — Если ты хочешь стать завтраком беса, то милости прошу. Подобрав юбки, дева поспешила к дверям и замерла там. Шут же заинтересованно глядел на неё. Какого такого беса эта девка могла впустить сюда? Что ещё за бесы? Но вопросы отпали, когда раздался скрипучий, неприятный, женский голос. — Амииии… Мокрый, грязный, вжав голову в плечи, шутник сидел тихо, едва дыша, смотря на двери и ожидая увидеть чудо, подрагивал. Он осел на каменный холодный пол и от нетерпения ковырял пальцем ноги в дыре в подошве. — Амиии… Дева стояла спокойно, её не смущал голос, да и, смотря на неё, нельзя было сказать, что она напугана. Тонкая фигурка стояла, крепко держась на ногах. Когда шаги приблизились, она распахнула дверь и громко крикнула наружу: — Иди отсюда вон! Я занята! Но дева отшагнула, видимо её таки взяло отвращение от запаха. Шут и сам зажал нос, неприятно жмурясь от серной вони, разнесшейся по воздуху. Внутрь просочилась зелёная когтистая рука, схватившаяся за дверь, дабы оттолкнуться и войти в комнату беспрепятственно. — Ты снова игнорируеш-шь меня-я-я? — говорил тот самый женский голос, звучащие столь же приятно, как скрипучий мел по доске. — Жа-аль… Я нашла живую в пекарне-е-е, — шут видел ярко-розовую копну волос, длинные уши и огромные не человеческие — чертовские глаза. — Живая красивая и она искала что-то на башне, у колокола. Бес был одного невысокого роста с девой. Он, или точнее она, была разодета в яркое вызывающее вельветовое алое платье, покрытое белыми, безвкусными вставками в виде кружевных цветов, а из-под всего этого безобразия виделись штаны. Весь вид этой чертовки настораживал. Короткие, не женские волосы, не прикрывали длинных ушей, завешанных десятками серег и побрякушек. А округлое лицо с носом-пятачком не внушало доверия. Но что смотрелось наиболее пугающие, так это два крупных клыка, оттопыривавших нижнюю губу. Ужас охватил шута и тот, шепча молитвы, всплывавшие в уме, приподнялся. Перенёс вес с одной ноги на другую, отступив назад. Хлюпанье привлекло его внимание, гаер опустил глаза на ногу, стоящую в тарелке, кишащей червями. Белые извивающиеся твари тут же попытались проникнуть в ботинок. — Мне плевать на живых, ищи что-то интереснее — продолжала дева, но её прервал крик. Громкий вскрик послышался со стороны тронов. Ошалелый от ужаса, шут выскочил из укрытия, отряхивая ногу, стягивая ботинок. И только гаер успокоился, осознав, что ботинок пуст, как тут же увидел прямо перед собой яркие голубо-зеленые глаза с вертикальным зрачками. Ужас заклокотал в груди, вырвавшись из горла громким криком. Бес оскалилась, показывая острые клыки, а шут побледнел, замахнувшись жёлтым рукавом. Дева закатила глаза, вздохнув. Она знала, чем это может кончится. *** Через час бес и шут, деля трон, обсуждали… Всё. Да, от их разговора не утаилось ничто. Бес, падкий на шутки, слушала того, кто шутил по призванию, а шут внимал все, что говорила о мире бес. У беса было имя, громкое, злобное, напоминающее прозвище — Химера. Бес была образована, насколько это было возможно для нее: та умела читать, писать и знала даже пару терминов, коими разбрасывалась, показывая свой кругозор. А ещё только Химера могла покинуть территорию замка, около которого, как оказалось, была небольшая деревенька, населением в десять человек. Оттуда, из деревни, бес и таскала еду, угощения, одежды и мыла для девы. У той тоже было имя, даже больше имени — титул: принцесса Ами. И вот сейчас велась дискуссия на тему того, кто имел возможность называться королевским титулом, а кто нет, тем более, когда замок и Королевство уже давно в полной разрухе. Так, шут сидел на развалинах одного трона, а бес покоилась на том, что принадлежал принцессе. Кстати, сама дева была в совсем противоположном углу, около входа, где она сидела, завернувшись в накидку, играясь с куклой. Игралась она не очень правдоподобно, больше подслушивая, подглядывая и возмущаясь, чем следя за уже упавшей блондинистой механической девочкой. — Она принцесса? Но она же… — шут замолк, смотря на собеседницу. — Простушка! — нашёлся он, щёлкнув пальцами. — Уж какая есть! — скривилась бес, глянув на деву, к которой она уж точно испытывала тёплые чувства, исходя из её рассказов, — Ты тоже не особо бесстрашный сумасброд, какими являются шуты, — бес усмехнулась, снова посмотрев на гаера, но куда больше сосредоточившись на обсасывании грязных пальцев. — У меня просто есть мозг, — шутник отодвинулся, опасливо смотря на нечесть, показавшую клыки. — Ага, а на нем, что? На мозгу? — тонкий когтистый палец ткнул в лоб, — Колпак. Вот ты помнишь отчего ты шут? М? — её собеседник открыл рот, нахмурившись, желая возразить, но так ничего и не сказал, ошарашенно оглядевшись, словно пытаясь найти ответ. — В тебе от шута только колпак, да разговорчивость, — хохотнула бес, хитро щурясь, радуясь, что защитила деву. — Но это же не значит, что у принцессы только корона, да, — он осекся, глазки его глянули на принцессу, вмиг среагировавшую на прозвучавшие слова. Она приподнялась, накренилась вперёд, в их сторону и остановилась. — Продолжай! — вскрикнула дева. — Гордость… — пробормотал шут, куда тише, расстроенный от своих слов. Он не хотел говорить о гордости и не хотел расстраивать новую знакомую но то, с какой злобой и остервенелостью она прогоняла его, теперь вспомнились весьма ясно. Да и, судя по тому, как Ами вмиг отвернулась, не сказав и слова, шут и впрямь почувствовал вину. Не стоило ему так говорить. Тем более такой красивой принцессе, наверное, и стоит быть гордой. Щеки гаера вспыхнули и он, отвёл взгляд от девы, побледнел смотря на бесовские клыки. — Я тут калеку, с червивыми ногами… — начал было он, как его перебила Химера. — Черви? В ногах? Это ещё что! — она аж подпрыгнула, взвизгнув. — Вот черви в голове, вот это страшно, да Ами? — сидящая в углу отвернулась. — Во всяком случае этот поберушник тут часто ходит, почти ползает. Ты просто его избегай, да оставайся там, где нет червей. Тут, например, — подмигнула ему бес. — Их замка-то уже ни ногой. — Но можно же уйти? — спросил шут, сползая с трона, вспоминая то, что пряталось позади того места, где сидели они. Червивые миски. — Ты ж уходишь? Так я отчего не могу? Бес разразилась хохотом, накренилась и, смеясь, упала. Непонимающий гаер приоткрыл рот, хмурясь, он таки решил поискать помощи со стороны Ами, но она презрительно сверкнула глазами, поджав губы. — Уйти? Тебе? — розоволосая нечесть поднялась с пола, — Ха! Да ты ж «живчик», ты тут проснулся? Тут! — Она указала пальцем в пол, — Ты здесь остался? Здесь! — повторно ткнула, — Поверь, выйти как-то никак. — Никак? — шутник оглянулся, но Ами, все ещё презрительно смотрящая, кивнула. Глуповатый и пугливый, громкий придурок. Его пугал замок, его пугали черви, его пугала она. Принцесса не могла пугать, она была миниатюрной, слабой физически затворницей, даже её величие не могло напугать. Ей не нравился он, на вид трус, на деле трус, а значит в нем уже поселились черви, значит он опасен, как и она опасна для него. — Да, дружочек, ты тут навсегда… — бес подхватила тарелку, швырнув её наполнение себе в пасть. — Попрощайся со свободой, помаши ей ручкой и радуйся тому, что теперь здесь. Зато в замке с садом и частью леса! — Химера усмехнулась, горделиво усмехаясь. — Кстати с доставкой еды на дом! — Но я же могу уйти из этой комнаты? — пробормотал гаер, бледнея. Остаться в одном разваливающемся замке с калекой, принцессой (шут едва подавил румянец, проступивший на плечах), да с принцессой и бес знает с какими ещё жителями этих развалин. — Можешь? — фыркнула дева, вставая, — Должен! Это мои покои! Моя комната! Тебе здесь не место! — Ами подняла подолы и поспешила к трону, бледное лицо было озлоблено, губы поджаты, а брови нахмурены. Расстроенный шут, сглотнул смотря на спешившую к нему принцессу. Стоило уйти, чтоб её не злить сильнее. Ну и пожалуйста, не место ему здесь, так можно пойти дальше. Перекувыркнувшись, слетев с обломков трона, гаер упал, подскочил и поспешил к дверям, под задорное хихиканье беса, перерастающее в хохот, он ретировался, замер у двери, обидчиво смотря на насмехающуюся Химеру и гордую Ами. Довольная отвоеванной залой принцесса ощущала свое превосходство. Положив руку на ручку, он выглянул в коридор, поджал губы, смотрясь по сторонам. Сырость, грязь и темнота не внушали доверия, страх мурашками пробежал по спине. Когда гаер хотел было зайти, то дева просто преградила ему путь, не давая войти. И как она успела так быстро подойти? Отведя глаза, пытаясь не смотреть на это возмущённое лицо, шутник вышел, не обернувшись на дверь, захлопнувшуюся позади. И куда теперь идти? Так и не отойдя, остановился у входа. Крики поднялись там, откуда только что ушёл. Полетела посуда. Дверь распахнулась, наружу вылетела тарелка, кишащая червями. Этого не стоило трогать, да и рядом оставаться нежелательно. Уж лучше одиночество, чем компания тех, кто хотят в ней остаться. Шут направился далее, вышел к лестнице, остановился около фортепиано, тоскливо вздохнул, осмотрев выломанные клавиши и рассыпавшиеся по полу костяные накладки, он подошёл к лестнице. Закатав рукава, гаер ухватился за перила рукой, ногу перекинул через пару проломанных ступеней, а дальше, крепко держась, начал подниматься наверх, избегая гнилых ступеней и червивого дерева. Подскользнувгись на мхе, шут чертыхнулся, затем вытер пот и продолжил подъем. Наконец, преодолев последние пару ступенек, шутник остановился, оглянулся и присвистнул. — Зато тот калека сюда не заберется, — рассудил он и окинул взглядом коридор, в который он вышел. — Преодолел он лестницу: Наверх, наверх, вперёд. А там внизу чудесница Не ступит за порог, — начал напевать себе под нос шут. Запертые двери певца не интересовали. Ванные, полные грибов и плесени тоже. Разбитые картины и сломанные тумбы были скучны. Куда интересней было зеркало. Огромное, во всю стену, оно, покрытое пылью, отражало лишь силуэты. Только грязь, да пятна. Наверняка висело оно тут уже давно, что и вспомнить, когда его повесили нельзя было, точно также, как и нельзя было найти того, кто мог бы протереть пыль. Длинным рукавом гаер вытер край стеклянной поверхности. Теперь можно и на себя посмотреть. Взглянув раз, ему как-то расхотелось снова смотреть. Зеркало лгало. Не мог шут выглядеть так. Гордая, насмешливая широкая ухмылка и горящие от смеха глаза точно не принадлежали ему. Шут вытер достаточно, чтобы увидеть себя по пояс. Чистый костюм, новое платье, прямая осанка и, шутник нахмурился, снова взглянув на высокомерное ехидное лицо. Экая пакость. Посмотрев ещё с минуту на зеркало, шутник прошёл дальше. На удивление червей не было видно. Этот этаж был чище и пусть комнаты были закрыты, но они не походили на рассадники пыли, грязи и гнили. Подумав, шут решил найти хоть что-то интереснее хлама. И таковое нашлось. Спальня. Большая кровать с балдахином, а в нем, насквозь прошедший плющ. Около постели старые тумбы, забиты книгами и тетрадями. На стене висит гитара смотря на шута чистым боком. Но тут самое интересное — отсутствие куска стены. Громадная дыра. И там, около неё пол покрыт сеном и ветками, облепленными глиной. Это же гнездо. Размером с полкомнаты. Что за чудо. Шут шагнул вперёд, желая заглянуть в гнездо, но, невезение, стоило раз не посмотреть под ноги и вот уже можно наступить в дыру в потолке. С грохотом бедолага таки вернулся на первый этаж. Принцесса подбирала полы своего ободранного платья. Глазами она провожала беса. Оставшись наедине с собой, дева вздохнула, довольная одиночеством. И нет живых и нет червей, ну кроме тех, что в ней. Принцесса натянула на себя грязную корону, тоскливо смотря на то, какой убогой она выглядела, отражаясь в тарелках и плошках. В них могли завестись черви. Но принцесса не могла полностью перестать есть. Она пробовала, подолгу не брала пищи в рот, опасаясь червей, но таки не смогла отказаться от глупой еды и, иногда, когда бес приносила немного съедобного, а чувство голода уже начинало убивать, то дева без задней мысли опустошала плошки. А их было много, так как Химера до последнего надеялась на то, что в голове принцессы пробудится понимание надобности приёма пищи. Но та могла быть заражена. В хлебе могли извиваться опарыши, а в сыре могли оказаться те, что были тонки, как глисты. — Будь у меня возможность… Оглядевшись, дева скользнула в дальнюю часть своих покоев. Позади развалин тронов была небольшая неприметная дверца. Краска на ней облупилась, глиняная лепнина осыпалась, доски иссохли, и лишь небольшая записка была цела. На ней витиеватым почерком выведено «Милостиво прошу не входить без стука, за исключением Ами». Эта бумажка злила принцессу. Записка напоминала о том, что когда-то в этой комнате жил некто, для кого Ами была особенной, ей доверяли, её уважали и, может, считали другом. До этого дева уже представляла жильца каморки. Это мог быть мальчик-лакей, с которым она играла, или девочка-служанка, с которой можно посплетничать, а может быть тут жил старый министр, кому принцесса была как внучка. Этот кто-то, наверное, любил её компанию, был умен и добр. Ами скучала по нему, кто бы это ни был. Но её злило то, что житель комнаты не остался. Принцессу до дрожи, до побелевших костяшек на маленьких кулачках злило то, что её друг, дорогой ей человек, исчез. Уж лучше б исчез шут, чем жилец этой спальни! Дева даже представляла, что было б, если хозяин этой каморки оказался «живчиком». Живые или живчики, или долгоспящие были обыденностью. В один момент в окрестностях замка, а может и в городе внезапно появлялись люди. Сначала спящие, потом просыпающиеся. Они не задают вопросов, они не помнят жизни до того, как уснули или проснулись. Живые просто знают, кто они. Проснулся в пекарне — пекарь. На кузнице — кузнец. И прочее, прочее. Принцесса сама думала, что живая. Она не помнила ничего, как и своего пробуждения. Словно она всегда была здесь. Но так же не может быть? Вот и шут этот. По-словам, кои сначала не предназначалась ей, проснулся в колоколе и пришёл сюда. Он ведь даже не знает замка, его правил и окрестностей. Правил. Правила были. И лишь несколько касались только живых. А именно то, что проснувшиеся никогда не соответствуют тем, кем они должны быть в полной мере, ведь им мешают черви. Учитель может быть глупым, а черви могут прятаться у него в голове. Садовник может быть брезгливым и боящимся работы, а болезнь могла таится у него в кончиках пальцев. Принцесса могла быть… Ами прекратила думать и поднесла руку к лицу. Горло обожгло болью, а голова затрещала. Не стоит думать о червях, если не хочется тут же ощутить их шевеления. Интересно, а куда прячутся черви шута? В его голове? В голове труса? Или в руках? Потому что он беспомощен от своего страха? Дева задумалась. Она приоткрыла дверь и вошла в пустую спальню. Комната была странной. Да, её бывший друг или подруга явно был или была со странным вкусом, находящимся на грани безвкусия. Высокие синие потолки, с обвалившейся окрашенной побелкой. Зеленый ковёр, словно мох, насквозь проросший лишайником и бурьяном. Ирисы на стенах, маки у дверей, подсолнухи в вазах и розы на лепнине у люстры. Когда-то такое окружение заставило деву думать, что жилец был садовником. Кровать, узкая уже гниющая. Под кроватью сумка из дерева и кожи, а ключа от нее нет. В шкафу пусто, лишь старые бумаги и остатки свечей. Помнится, сначала принцесса думала, что тут кто-то есть, раз он заперся. Ами подсовывала под дверь записки, напевала песнь около замочной скважины, говорила часами с немым незримым собеседником. Но потом замок проржавел, сгнил, дверь открылась сама, позволив войти в пустую спальню. До сих пор дева частенько думала, а не опоздала ли она? А не умер ли жилец, так и не выбравшись на свободу? Хотя и Ами никогда туда не выберется — там слишком страшно и небезопасно. Здесь же тихо, спокойно. Есть правда прорехи в потолке. Но принцесса никогда не выйдет наверх, чтобы их залатать. Там высоко и страшно. Девушка остановилась у кровати и достала из-под подушки книгу. Та написана на неизвестном Ами языке и, когда становится невмоготу сидеть и кривить лицо от боли, съедающей заживо, то принцесса садится и представляет то, что там может быть написано. Это скучно, но всегда занимает её. Открыв на этот раз книгу, дева подумала о море, о том, какого в него нырнуть, о том, как уходит земля из-под ног, когда ступаешь в воду. И грохот. Принцесса подорвалась, прижав к себе книгу. Запрокинув голову, она вглядывалась в потолок, по которому разошлись трещины. Упали куски побелки, затрещали балки и тотчас обломился потолок. С криком, Ами закрылась фолиантом, ожидая пыли и падения балок. Но ничто не приземлились ей на голову, и, уверенная в своей целости, пусть и не до конца, девушка выдохнул. Она приоткрыла глаза и увидела знакомые синие штаны. Шут! Чёртов безмозглый, глупый, трусливый, живой шут свалился к ней. Ноя, стоная, тот поднял руку, приложив её к голове. Шут прикрыл глаза, корчась и часто-часто дыша, но тут же услышал вместо сочувствую их слов едкую колкость: — Правильно, что голова болит, наверное больно, да? Послушай, а ты пол своей тушей не ушибил? — поправляя одежды сказала дева, с раздражением смотря на шутника. — Конечно, — прохрипел бедолага, поднимаясь, смотря стеклянными от страха и боли глазами на деву. — Особенно болит спина, — проговорил он скидывая с себя мусор и ошметки камня и дерева. — Да, черви сильно грызут, — рассудила принцесса, смотря на потолок. — Ты прорушил все. Гаденыш! — Прошу, без уточнений, — поднял дрожащий указательный палец шут. — Это твой замок, ты и виновата, что полы тут хлипкие, — наконец гаер встал, покачнулся, икнул, округлившимися глазами осматриваясь, остановил взгляд на возмущённой принцессе, осмотрел себя, засунул цепочку под ворот, поправил колпак, лишившийся бубенца и, охая, вновь посмотрел на деву.Страх стиснул сердце. Что же теперь станется с шутом, за такое? — Ты?! Да как ты смеешь! — дева вздохнула, укладывая книгу на стол. — К принцессе обращаются на вы. Тем более такие простолюдины, как ты! Или же ты столь необразован, что не знаешь, понять не можешь такого? — шипела она. — А вы давно себя видели? — прошептал гаер, сорвав с ноги кусок плюща, а после, обходя Ами, поспешил к выходу. — Эволюция творит чудеса, уже на «вы» заговорил, — выражение лица её смягчилось, когда весельчак опять скривил лицо. — Тебе сильно больно? — тихо спросила принцесса, следя за ним. — Так это ж черви! — отозвался гаер, споткнувшись и вывалившись с обломков к порогу. — Ты меня напугал и я прошу прощения за грубость, — принцесса села на угол постели, предварительно осмотрев его на наличие червей. — Сильно болит? — Переживу, сейчас же жив, — тот отряхнулся, оглядывая принцессу. — А как вы? — Цела, — та кивнула. — Но напуганы, верно? — спросив это, шут шагнул к ней. — Верно, — последовал ещё один кивок. Повисло молчание. Напряжённое и тягучее. Шут почесал затылок, или делал вид, что чешет, мотнув головой, он осмотрел комнату и сделал вывод о том, что кто-то не жалел денег на краску. — Там наверху зеркало брешет, — пробормотал шут, пока чувствуя невозможность и неправильность своего ухода. Все что он мог это просто стоять и отводить взгляд от чужого чуть обеспокоенного лица. Теперь ему не нравилась компания принцессы. О чем с ней говорить? Что рассказать? Не ошибается ли он сказав что-то не так? — Зеркало? Разве здесь есть хоть одно неразбитое? — Ами смотрела на него с терпением, как учитель, дающий шанс особо болтливому, непослушному и верткому ученику. — Есть, но его едва отличить от стены, — И снова молчание. Гаер перевёл взгляд на книгу. Глаза шутника загорелись. Он сделал шаг по направлению к принцессе и остановился, — Что же это вы читаете? — А ты знаешь язык? — спросила дева недоверчиво смотря на то, как весельчак с прищуром осматривает писание, подходя ближе. — Позвольте? — шут взял фолиант и пролистал его. Улыбка растянулась по остроносому лицу. — Просто роман, ничего больше. Истории про таких как мы. — Это всего лишь роман? — принцесса скривила лицо, реальность максимально не совпала с её ожиданиями. — Везёт же, бесполезная штука. — Отчего ж? — пробормотал шутник так оборонительно, словно дева отозвалась о его надобности, а не о книжной. — Если вам не нужна, то позвольте взять? Вот и… — гаер задумался, смотря на саквояж, часть которого виднелась из-под кровати. — Что такое? — подскочила Ами, только заметив внезапную сосредеточенность на чужом лице, слово оно пыталась скрыть боль, — Черви? Тебе стало хуже? — Там замóк, — шут отложил книгу, отодвинул алый бубенчатый ворот и достал цепочку с подвеской. Ключик сверкнул в руке. Сглотнув, шутник уселся на пол перед саквояжем, придвинул к себе, вставил ключ в замок и повернул. Принцесса, сидящая позади, раскрыла кладь, позволяя увидеть внутренности, кишащую червями. Дева заглянула внутрь и громко взвизгнула, отскочив, отшвырнув саквояж. Тот врезался в грудь шута, и тут же упал, рассыпая ползущих и извивающихся. Весельчак вскричал, сталкивая дрянь с колен, встал, снова упал на пол и затем резким прыжком преодолел груду червей и куски осыпавшего потолка. — Ну что за ужас! И все это время там были они, — печальная, испуганная и явно расстроенная принцесса потянулась к двери, распахивая её и позволяя себе уйти. — Знал бы — не полез! — оправдывался шут, сжимая концы своего колпака, утягивая их вниз. Принцесса захлопнула за ними дверь, отошла, отряхивая руки, и пошла к трону. Подняв плащ, дева забралась на него, села, подтянув ноги, положив на них голову и со страхом смотрела шутника. Сколько же в нем теперь червей? Осторожно она рукой огладила шею, чувствуя зуд и покалывания. Гаер остановился у входа, но затем подумал и решил продвигаться вперёд мелкими шажками, глядя то в пол, то на Ами, глядящую на него то ли со злобой, то ли с лёгким страхом. — Значит ты придворный шут, — прошептала дева, едва нахмурившись. — У тебя ключ, но ты же его не украл? — Шутник ошалело замотал головой, позвякивая двумя целыми бубенцами. — Ну что вы, за кражу я руку сам себе отгрызу! — Пыхтя, теперь ощущая всю боль от падения, резкого прыжка и прочего, шут, едва хромая, подошёл к трону и сел около него, сгорбившись, ощущая на своём затылке чужой взгляд. Жуткая жара теперь ощущалась как никогда: Весельчак мог с уверенностью сказать, что видел, как от стен исходит пар, сырой пол на глазах сохнет. Словно вся прохлада, царившая в коридорах, испарилась, оставив после себя духоту. Принцесса стянула с себя плащ и накинула на подлокотник, едва не положив ее на голову гаера, он увернулся и все также прислонился к холодному трону, пока что холодном, ведь приближалось, ползя по полу, округлое пятно света, проходящего сквозь единственное целое витражное окно, расположенное над тронами. Наблюдая за цветастым пятном, шутник стянул колпак. Но стягиванием все не обошлось. Из головного убора посыпалось множество вещиц: зеркальце, гребни, мелки, мелкие коробки, связки ключей, куски помятой бумаги и прочее. Перегнувшись через край, принцесса заинтересованно смотрела на удивление хозяина этих вещиц. Гаер решительно не понимал откуда все это могло там взяться, почему он не ощущал всех этих вещей, когда колпак был на нем? С осторожностью он перебрал полезные вешицы и сущие безделушки. За всем этим дева наблюдала с неподдельной заинтересованностью, пытаясь увидеть хоть какой-то намёк на червей, проживавших в чужом теле. Шут приоткрыл один из коробков и обнаружил внутри набор для шитья. Сверху лежали два вида ниток: голубые и жёлтые, а под ними синие и фиолетовые. Такое совпадение показалось ему странным, нелепым и настораживающим, однако собственный костюм настораживала больше. Осмотрев себя, он не нашёл никаких разошедшихся швов и прорванных мест — тут нужны были только заплатки, ведь ткань его одежд истерлась. Найдя в шляпе ножницы, шутник принялся отрезать свои рукава на заплаты, остановились лишь когда те стали приемливого размера, едва прикрывающего полладони, что было лучше. Следящая за этим процессом принцесса вздохнула, напомнив о своём присутствии. Вспомнив о ней, гаер посмотрел на Ами, перевёл взгляд на плащ, приметив то, как от основного куска материи отошла подкладка, пожал плечами, забрал накидку и уложил себе на колени. Потолок он не сможет починить, но умилостивить деву можно и так. — Ты умеешь шить? — принцесса спросила, наблюдая за чужой возобновившейся работой. — Видимо, — отозвался он.