***

      В бессильной злобе он толкнул входную дверь, не задумавшись даже, что она могла быть заперта. А она и была. Он сам же ее запер шесть часов назад. С трудом, свезя до мяса кожу на ладони, слишком сильно сжав ключ с острогранным брелоком.       Сейчас он не вспомнил об этом. И не обратил внимания. На дверь. Просто толкнул ее и раскурочил дверную раму, ввалившись в квартиру. Не заметил. Препятствия. /слишком многого он не замечал в последнее время/ Два прошедших месяца, с середины зимы, они провели в этой квартире. Она должна была стать их домом. Должна была стать. Стив прошел через гостиную, даже не разувшись, шаркая жирной грязью по длинному ворсу светлого ковра. Задел бутылку виски, стоявшую на журнальном столе, свалил ее, кажется. Плевать. Уперся в закрытую дверь, как в стену. Качнулся, ткнулся лбом — заблудившийся контуженный призрак. Протянул руку к дверной ручке и замер. У него дрожали пальцы. Стив дрожал весь: от кончиков волос до шнурков на ботинках. Он боялся. Так невообразимо боялся открыть дверь и встретить пустоту, что ждала за ней. — Мистер Роджерс? У вас все в порядке? - раздался за спиной голос древней благообразной соседки, — я услышала шум, решила, вдруг грабители. — Все в порядке, миссис Перкинс. Это всего лишь я. Замок вот заело, пришлось сломать. Завтра вызову мастера. Не стоило беспокоиться, спасибо. — О, как вам повезло, что вы живете с соседом. Хотя, вам и одному было бы не страшно. Но вдвоем все спокойнее. — Спокойнее, — заторможено кивнул Стив. — Что-то не так, мистер Роджерс? Вы неужто поругались? Такой милый мальчик, он же не съехал? — Погиб.       Солнце пробилось в квартиру сквозь щель между занавесок. Уже месяц, в Бруклине, в квартире по адресу 2546 E 13th St, солнечный луч будил бывшего Капитана Америка. Солнце. Зимой. В Нью-Йорке. Чудны дохрена дела твои, Господи. Роджерс повернул голову, пряча глаза от назойливого света. Окинул взглядом гладкий скат могучего плеча, штриховку старых шрамов под правой лопаткой. Потянулся дрогнувшими пальцами отодвинуть тяжелое одеяло. Подавился от острого ощущения счастья, вспухшего в глотке, чуть не заплакал тут же. Чуть не рассмеялся. Боже, ну надо же, все еще, оказывается, не привык. — Просыпайся, — улыбнулся Стив, взяв себя в руки и протянув их все-таки под одеяло, — солнце уже светит. — Роджерс, солнце каждое утро светит, — проворчал в ответ Барнс, — светит и будит тебя. Так какого хрена ты будишь меня? Я впервые за долгое время, сплю в своей собственной кровати. Дай насладиться моментом. Иди, лучше кофе свари. — Ага, сейчас, уже иду, — закивал Стив, не имея, на самом деле, ни малейшего желания вылезать из кровати и выпускать из рук сонного, разморенного пододеяльным жаром Баки. Каждый раз, пусть на несколько секунд, но это пытка. Роджерс искренне верил, и жил этой верой, что скоро, очень-очень скоро, это возникающее чувство потери оставит его. Как оставит Барнса холод и тьма.       Он открыл дверь в спальню. Шагнул в тишину и пустоту, чувствуя себя не более чем ее частью. Подспущенный воздушный шарик, застрявший на уровне глаз — растянутый резиновый пузырь с лишь немного другим химическим составом внутри. Просто оболочка. Граница объема. Ничто, это Стив — твое отпочкование. Стив, это — ничто. Это ты. Стив дрожаще выдыхает в приветствии и падает на кровать. От простыней тянет теплым запахом их последней ночи. Это единственное теплое, что осталось в мире. Стив Роджерс лежит в собственной постели и отчаянно пытается перестать дышать.       За месяц с лишним они перепробовали почти всё вино, что продавалось в винной лавке поблизости от дома. Просто потому что хотелось. И потому что они могли. — Как тебе? — спросил Стив, пихая Барнса в плечо голой пяткой и качая бокалом с вином, — интересные орехово-цветочные нотки. — Интересные орехово-цветочные нотки, — гнусаво передразнил Баки, скривившись, — и так подходит к твоему маникюру, да? Боже, Роджерс, что мирная жизнь с тобой сделала? Нотки? Дальше что? Будем заплетать друг другу косички и вышивать крестиком по кевлару? — Бак, ты осёл. Вкусно же... Я пытаюсь взять от жизни всё. В смысле, что не связано с войной и не противоречит уголовному кодексу. Чего и тебе советую. — Тогда я возьму тебя, м? Мне хватит. Это не противоречит даже гражданскому кодексу, мистер Либерти. И да, черт с тобой, вкусно. Стив рассмеялся облегченно, свободно. Перекатился по скрипнувшему дивану, отставив бокал на стол. Под темнеющим взглядом Барнса оседлал его колени. — Сегодня у нас по списку Властелин колец. Режиссерскую версию? — Почти четыре часа, сопляк. Не устанешь?       Как он мог не заметить? Как он мог? Господи, как он мог его не заметить? Почему он его не заметил? Почему он отстал. Не успел. Не успел. Опять. Как всегда. Стив не успел. Но разве мог кто-нибудь угнаться за Зимним Солдатом? — Хэй, Бак. Отвлекись. У меня сюрприз для тебя. Только придётся оторваться от дивана... — Ну что еще? Опять музей или театр? Учти, я не подниму задницу ради очередных маньеристов или чего там в прошлый раз было. — Это слово от тебя звучит пошло. Маринисты, Баки. Это были маринисты. Но нет. Подними задницу, разочарован не будешь.       Зачем он это сделал? Ну вот зачем? Хотел же сначала другое. Месяц в Доминикане, отличный же был план, маленький дом прямо на пляже, с порога в океан можно. Да пусть бы два банта лучше на себя повязал, на член и шею, ярко-красные, из атласных лент. Нет же. Мелковато показалось. И пляж и банты. Идиот. — Роджерс. Это что, тот самый? — Самый. Я же говорил, что ты не разочаруешься. — Как ты его достал? — Кое-кто помог. Больше не скажу ничего без адвоката. А ты так и будешь стоять? Или, может, прокатимся? Хэй, Бак! С днем рождения!       Он лежал в кровати плашмя, так и не двинувшись. В мокром насквозь похоронном костюме, пропахшем лилиями и холодной землей. Дождь, игнорируя законы физики и архитектуры, капал с потолка, сочился по стенам прозрачной плесенью. У Стива на руке оглушительно тикали дорогие бесшумные часы. Единственный звук, который остался в прожорливой неестественной тишине. Стив Роджерс, со всем присущим ему терпением, ждал, когда солнечный луч разбудит его от этого кошмара. Оконные рамы протекали на пол плотным серым сумраком и ледяным дождем. — Ну? Как тебе? Они стояли на светофоре, и Стив мог наблюдать ребячески счастливые глаза Баки. И скривившийся в недовольстве рот. — Медленно. В потоке плетемся, как черепахи, у меня уже омлет вместо яиц. А под ними два литра адской мощи. Давай куда потише и вероятный ущерб поменьше. — Попрошу Старка приварить тебе к рулю полицейскую мигалку. Не ворчи. Знаю одно место. Там достаточно малолюдно и достаточно прямо.       Дождь капал Стиву за шиворот, лип к затылку. Пытки водой должны происходить не так. Пытки должны прерываться, чтобы пытаемый мог сделать вдох, ответить на вопрос, почувствовать жизнь. Остальное — казнь. Стив Роджерс возит за собой свою казнь уже который день. Похоже, он просто невероятно облажался, раз это так медленно. Он сам знает, что облажался. Дождь пришел с ним в квартиру, как нежеланный гость. Коммивояжер с теорией о рептилоидах и ордером на обыск. Не выставишь, не отделаешься. Не проигнорируешь. Терпишь и ждешь, когда же он наконец уберется, и только вежливо пропускаешь к ящикам. — Ну как? Одобряешь? — Сойдет. Потерпи, деточка, сейчас папочка выпустит тебя на волю. — Фу, Бак, ты со всей техникой так разговариваешь? — Только с той, на которую у меня стоит. Хочешь, я с тобой так поговорю? А, малыш? — Нет уж, спасибо, мотоцикла достаточно. Мне прямо хочется оставить вас наедине. И мы все еще стоим. Почему стоим? Ты хотел отпустить новую деточку на волю. Блядь, это и от меня звучит гадко. Наперегонки? До конца того ангара. Кто проиграет, тот и готовит ужин! — Вот сопляк!       Он обрел покой, который так долго искал... Господи, кто писал эту речь? Посмотреть бы на этого идиота. И руки сломать. Стив дернулся на слове, скрипнул зубами. Какой же мерзкий голос у этого напыщенного священника. С этой напыщенной тупой речью. Обрел покой, который так долго искал. Сука. Тупая гундосая сука. Роджерс незаметно вздохнул и прикрыл глаза. Ему можно, он устал. Всего лишь на маленькую секундочку. Закрыть глаза и представить, что всего этого нет. Закрыть глаза и представить, как загораются страницы протокольной библии, коловратка священника и редкие седые волосенки на скорбно опущенной голове. Как ползет каемка пламени по шляпке вон той дамочки с лошадиным лицом. Кто это блядь вообще? Огонь растекается по плечам, по коленям, по рукам, сжимающим цветы. Слишком много цветов, слишком много людей — утомительно-возвышенный монохром на фоне неестественно-зеленого кладбищенского газона. Чтоб оно все сгорело к чертовой матери. Чтоб это все сгорело дотла. Ярко-алый цветок кактуса на коленях Романовой щелкает искрами, превращаясь в маленький фейерверк. Какой, однако же, абсурд. Романова — чудо: вместо настопиздевших белых лилий или калл она приволокла на похороны цветущий кактус в горшке. Стив отстраненно обожает ее за это — Баки оценил бы этот финт. Чтоб оно все сгорело, блядь, сколько можно. Но начинается дождь. Неистово-жаркий огонь перед глазами Роджерса опадает и слабеет, уступая место холодному серому ливню. Такой дешевый спецэффект. Словно богу недостаточно драматичности момента. Богу никогда не бывает достаточно. Еще одна тупая сука. Тоже, наверняка, гундосая. Удушливо-приторный запах белых лилий от дождя становится невыносимым. За шиворот течет холодным, воротник рубашки липнет к горлу, жаль только придушить не сможет. Всего лишь тряпка. Белые звезды стекают с крышки гроба и теряются в груде цветов. Это нелепо и глупо: Роджерс теряет Баки уже в третий раз. Но впервые его хоронит. Хотя хоронить там особо нечего. Сорок тонн и совокупная скорость за сто пятьдесят миль в час. Какая нелепость.       Костюм Стив высушил и отпарил.       Ярость и боль. Кислят на языке, как желчь, едкие. Их хочется сплюнуть. Вместе с легкими. Вместе с сердцем. Как было бы здорово, Бак, если бы можно было закончить все так просто. Оно меня подвело. Смешно. Обычно, когда говорят, что сердце подвело, это значит, что оно остановилось. Мое наоборот. Все у меня не как у людей. Мое подвело меня тем, что все еще работает. Зачем оно еще работает? Нахрена оно работает, если твое — нет. Как было бы здорово, если бы можно было вот просто взять и отключить его. Я не могу. Я даже этого не могу. Не могу ничего. Слабак. Я так долго пытался скрывать это от тебя, так пыжился. Весь из себя равный, весь из себя сильный. А я просто слабак. Я не могу даже сразу умереть. Ни тогда, ни сейчас. Я слабак и трус, я все еще живу. Переношу собственный труп из угла в угол. Сейчас я надеюсь, представляешь, что за смертью нет ничего. Потому что тогда ты всего этого не увидишь, не начнешь презирать меня. И когда мы встретимся снова я не увижу в твоих глазах жалости. Гадливости. С которой я смотрю на себя сам. Без тебя так холодно. Так чертовски холодно. Словно я опять подо льдом. Но не могу даже заснуть, не могу умереть, просто мерзну, как пес, забытый на улице. Или ждущий у магазина, внезапно скончавшегося у кассы хозяина. Таких животных, знаешь, забирают в приюты, в новые семьи. Кто заберет меня, Бак? Я не хочу, чтобы меня забирали. Я хочу к тебе. Домой, Бак. Ты только подожди. Если ты видишь, если смотришь на меня — отвернись. Закрой глаза и представь море. Не смотри. Не смотри. Я скажу, когда можно будет. Только подожди. * * * The Pretty Reckless – Harley Darling Джеймс Бьюкеннен Барнс 10.03.1917– 11.03.2021 Стивен Грант Роджерс 04.07.1918 – 24.04.2021