рёсайкэмбо

Утахиме возвращаться домой никогда не хотела. Не навещала родительский особняк, затерянный в густых садах разросшейся вишни и сакуры. Только по ним она, пожалуй, и скучала иногда. Красивей цветения сакуры, чем там, Иори так и не удалось больше нигде увидеть. Воспоминания о детстве сопровождались почти физическим ощущением давящей головной боли — в затененных комнатах всегда блуждали тягучие пары благовоний, которые Утахиме не переносила (сильно позже, после адекватного медицинского обследования в зрелом возрасте, она узнала, что на некоторые разновидности благовоний у неё самая настоящая аллергия). Тогда же ей говорили, что всё это бред; что она выдумывает себе плохое самочувствие, лишь бы отлынивать от занятий. От занятий, обязанностей и дел, которые нужны были лишь для одного — в будущем стать хорошей женой и разумной матерью. Это ведь единственное, чем гордился небольшой клан Иори. Утахиме презрительно хмыкала: не клан — инкубатор. — Держи кисть ровнее. Она должна порхать по бумаге, а не выглядеть так, будто ты переломала себе все пальцы. — Ровнее я сказала! Идиотка, ты хоть что-нибудь умеешь, кроме как по деревьям лазить?! Бамбуковая палка била больно. Это Утахиме, стискивая зубы до противного скрежета, закусывая губы, чтобы не вскрикнуть случайно, запомнила ещё в пять лет. Именно тогда началось её образование, которым целиком и полностью занималась мать. Отца Иори видела настолько редко, что сейчас даже не могла точно вспомнить его внешность. Просто некая высокая фигура, презрительно проплывавшая мимо неё по коридору и заставлявшая её униженно вжиматься в сёдзи. — Спину держи ровно! Не будешь слушаться — заставлю проглотить вот эту палку и ходить так! Кому ты вообще без осанки нужна будешь? Жалкая пигалица… Госпожа Иори была красивой женщиной. Иначе быть и не могло — все женщины клана Иори обязаны быть истинным воплощением традиционных представлений о красоте. Хрупкая точёная фигура, полные жизни и блеска фиолетово-вороные волосы, оттенок которых считался особенной ценностью, аккуратное лицо с редкими намёками на признаки старения, которого мать Утахиме боялась до смерти (Иори на всю жизнь запомнила её дикий, приглушённый ладонью, почти что звериный вопль отчаяния, когда её мать обнаружила на своей фарфорово-гладкой коже уродливую впадину морщины возле рта). Госпожа Иори была виновата в этом уродстве сама — её покорно застывшая мимика, позволявшая только аккуратно растянутые в полу-улыбке губы, слишком часто искажалась, стоило ей только в очередной раз выйти из себя наедине с дочерью. С дочерью, которая должна была стать настоящей жемчужиной и спутницей жизни наследника одного из видных кланов магического мира, но не могла справиться даже с такой элементарной вещью как послушание. Бесполезная девчонка. Её комната (маленький закуток личного пространства) сколько Утахиме себя помнила была заставлена куклами: фарфоровыми европейками с пышными локонами и километровыми ресницами над пустыми стекляшками-глаз, изящными рика-тян с зонтиками и высокими причёсками. На каждый праздник к их рядам добавлялась новая — некий знак, что отец помнит о существовании дочери. Иори засыпала и просыпалась, окружённая со всех сторон кукольным обществом. Обществом, на которое она обязана была походить. Шпильки и гребни давили больно. Мать всегда сама расчёсывала и укладывала роскошные волосы Утахиме сама, не доверяя это занятие никому. Разумеется, у них была прислуга, но такой ценности, как причёска будущей госпожи не должны были касаться ничьи руки, способные испортить и выдрать драгоценные пряди. — Мама, мне больно. — Терпи. Этим словом сопровождалась вся её жизнь. Урок, который Иори выучила действительно хорошо: терпи и никому, никогда свою боль не показывай. Прячь разбитые коленки под полами юкаты, а синяки от бамбуковой палки в широких рукавах, не признавайся, что стёрла пальцы в кровь на симясэне, и продолжай держать голову с тяжеленной причёской ровно, терпи звон в ушах от запаха благовоний и не смей отключаться. Ты, дорогая, даже в параллельную реальность не сбежишь. Единственным занятием, в котором Утахиме чувствовала себя призрачно-свободной, было пение. Даже мать признала то, что голос был, пожалуй, определённым достоинством и козырной картой юной Иори. Иногда она даже удостаивалась чести петь отцу во время ужина. Именно во время пения, когда Утахиме случалось даже погружаться в некое подобие транса, и произошло первое проявление её проклятой энергии. Выброс, разрушивший часть их дома и произошедший лишь потому, что мать, подавая отцу масу с саке, в очередной раз (сотый или тысячный, если Иори не изменяла память восьмилетней девочки) сказала, что жалеет о её появлении на свет. Ведь Утахиме родилась слишком рано. Все наследники великих магических кланов (потенциальные мужья) оказались младше неё. Иори уже тогда понимала, что именно это означает. Отец бил сильнее, чем мать. Иори лишь смутно помнила, как истерично она кричала где-то очень далеко. Там, где начиналась алое зарево пронзающей всё тело боли. — Не смей бить её по лицу! Обладание и использование проклятой энергии в их клане было позволено лишь мужчинам. Этот урок Утахиме не заучила даже тогда, когда на рёбрах прошли ужасающие кровоподтёки и сросся перелом руки. Её первое представление магическому миру произошло в десять лет. На празднестве, которое устроил господин Иори, пригласив почти всех, кто имел вес в магическом обществе. А ещё тех, у кого были сыновья. — Произведи хорошее впечатление. Это единственное, на что ты можешь сгодиться. И даже не думай выкинуть один из своих фокусов во время пения. В этот раз я тебя защищать не стану. Причёска была ещё тяжелее, чем обычно, а заколки, гребни и шпильки кололись сильнее — госпожа Иори не жалела силы, донося до дочери своё наставление-приказ. Утахиме хотелось бы сказать ей, что она не сильно помогла тогда своими криками. Только лицо не пострадало. — Покажи, чему я тебя научила. — Хорошо, госпожа. Матерью она её уже больше никогда не называла. Утахиме было страшно — главы кланов Зенин, Годжо и Камо дружелюбием или призрачным намёком на него не блистали. И это была лишь мягкая формулировка того, как проходили торжественные встречи верхушки магического мира. И всё же она смогла сыграть на сямисэне деревянными пальцами и станцевать, рискуя при каждом движении и повороте головы свернуть себе шею под весом тяжеленных украшений в волосах. Госпожа Иори соизволила даже удовлетворённо покивать дочери. Сносно. Зенин Наобито лениво наклонился к господину Иори и что-то сказал, махнув рукой в сторону Утахиме. Угадать посыл труда не составило — лицо её отца буквально расплылось в улыбке. Маленький мальчик, сидящий возле Зенина, смотрел на неё с презрительной ухмылкой. Я выше тебя, бесплатная прислуга для увеселения. Её положение понимали все. Утахиме отчаянно хотелось уйти, убежать прямо сейчас, спрятавшись от всего мира на дереве сакуры в дальнем конце сада, тайном укрытии, о котором до сих пор никто так и не узнал. — Моя милая дочь, спой гостям. — Хорошо, мама. (слушаюсь, госпожа). А не пошли бы вы все. И Утахиме запела. Запела, отчаянно-нагло пользуясь тем, что можно закрыть глаза и не видеть все эти лица. Особенно пронзительные, лезущие прямо в душу, кристально-голубые глаза Сатору Годжо. Сколько же раз госпожа Иори сокрушалась над тем, что тот никогда Утахиме не выберет? И плевать всем, что они ещё просто дети. Важно было лишь то, что разница в возрасте составляла целых три года. Из кожи вон вылези, но понравься ему. Зацепи прямо сейчас, ведь другого шанса уже может не быть. Пригодись хотя бы для чего-то. Мантра, с которой Утахиме жила последний год. Мантра, которую так зло выгоняла из своей головы, тайно упражняясь в концентрации проклятой энергии, маскируя эти запретные занятия пением. Спасительная мелодия оборвалась слишком рано, жестоко ударив младшую Иори о реальность. Реальность, в которой ей удалось сделать то, что от неё требовали. — Способная девочка. Утахиме даже не запомнила, кто это сказал. Зато на всю жизнь отпечатала у себя в голове фразу, обронённую Сатору Годжо, когда она разливала зелёный чай по крошечным чашкам: — Это так удивительно! Ты не сфальшивила ни в одной ноте! Утахиме сбежала из дома в четырнадцать лет. Это оказалось куда легче, чем она могла себе представить. Охрана — пара проклятий второго-третьего ранга, выдресированных отцом, — не выдержала уже на первых звуках её голоса. Бдительность же матери была слишком притуплена рождением сына, брата Утахиме, к которому вот уже два года было приковано всё внимание. Именно ему предстояло продолжить клан. Иори мутило при одних только воспоминаниях о том, как ей приходилось унижаться в то время, выпрашивая рекомендации у магов для поступления в Токийский техникум. Мало кто вообще хотел связываться с беглянкой из клана, от которой отказался отец и прокляла мать. Бывали случаи — она пела на улицах Токио, зарабатывая себе на жизнь и пополняя те скудные запасы, которые ей удалось стащить из родительского дома. Там её впервые встретил Яга Масачими. — Зачем ты стремишься стать магом? — Потому что больше не хочу быть куклой. Утахиме, если честно, до сих пор не верится, что ее приняли после такого идиотского ответа. Зато вышел отменный подарок на пятнадцатилетие. Тогда же она отрезала чёлку и половину своих отвратительно неудобных в повседневном обиходе волос, собрала оставшуюся часть в два хвоста (госпожа Иори умерла бы на месте, увидев, во что превратились такие драгоценные ровные локоны), впервые попробовала алкоголь и совершенно случайно оказалась занесена на бейсбольный матч. Первый спортивный матч в своей жизни, произведший на неё такое впечатление, что бейсбольная бита оказалась в её шкафу примерно спустя два дня. А может даже меньше. Утахиме вела образ жизни, вполне обыкновенный для шестнадцатилетнего подростка, выросшего в атмосфере домашней тирании и впервые вырвавшегося из неё спустя много лет. Но она чётко чувствовала черту — ту, за которую нельзя было переступать. И Иори умела останавливаться, как умела когда-то определять настроение родителей по звуку их шагов и дыханию. Почти что бесполезный навык в случае с бессознательными проклятиями. Наряд мико, который Утахиме стала носить, имел нечто схожее с теми кимоно и юкатами, которые сопровождали её на протяжении всего детства, но, поразительно, не вызывал у неё отвращения. Традиционная одежда храмовых прислужниц всегда казалась Иори ближе всего к магическому миру. Утахиме никогда не обманывала себя пустыми надеждами, что с ней всё и всегда будет в порядке. Не умерла на практике — великолепно. Дожила до двадцати и стала магом первого ранга — можно позволить себе внеочередной выходной с Секо в караоке. У неё был путь, где на каждом шагу была вероятность свалиться в могилу. Всесильной она тоже не была. Но Иори всё устраивало, пока хватало для выживания. В этот раз ей тоже посчастливилось выжить. Первые несколько дней лицо горело адски. Секо меняла ей повязки и крепко сжимала губы. Бесполезно, Утахиме и так всё видела по ее глазам. — Всё нормально. Странно, курила Иери, но голос почему-то был посажен у Утахиме. Звучало отвратительно, так что она даже поморщилась. Зря, лицо тут же свело новой судорогой боли. — Когда можно будет снять повязки? — Ты точно хочешь? Утахиме видела, как Секо незаметно (ага, конечно) шарит рукой в кармане медицинского халата. Пачка сигарет у неё лежит в другом. — Да. Не собираюсь ходить с повязкой как Сатору. На самом деле ей действительно не было страшно. С шрамом и его наличием Иори уже почти смирилась — собственная внешность для неё обесценилась уже очень и очень давно. Шрам уже давно зажил, обозначившись стойкой меткой на её по-прежнему фарфоровой коже. Разбитая кукла — так однажды сказал Сатору, когда застал её перед зеркалом, перевязывающей волосы покрепче. Утахиме в него этим самым зеркалом и запустила. Куклы скрывают свои эмоции; она же их выхода и свободного полёта больше не боялась. Шрам шепчет ей по ночам: слабачка. Утахиме же спит слишком крепко и слишком устаёт, чтобы постоянно к нему прислушиваться. Она его даже уродством не считает — это её личная метка, особенность, клеймо как демонстрация того, что с кланом Иори её, кроме фамилии, ничего не связывает. Почти что благословение. Спину она держит по-прежнему прямо. Даже когда однажды сталкивается со своим собственным братом. Они обмениваются лишь холодными взглядами и расходятся, чтобы больше никогда не пересекаться. Их не связывает ничего, кроме крови. Утахиме знает, что мать умерла три года назад — на похороны никто и не думал её звать. Да она бы и не пришла. идиотка. кукла. спину ровнее! держи кисть нормально, я тебе сказала! гадкая, сбежавшая девчонка! из-за тебя нас накрыло позором во всём обществе магов! что за уродство? твой шрам вызывает омерзение. До сих пор Утахиме иногда слишком резко открывает глаза посреди ночи, восстанавливает сбившееся дыхание и размеренно говорит тёмному потолку. Разумеется, кроме неё в комнате никого нет. — Нет, мама, я — маг. И этот шрам — мой собственный знак. Уходи. Сквозняк дёргает шторы слишком резко. Но Утахиме в призраков не верит, а если бы здесь было проклятие, она бы уже давно его изгнала.