-2-

            От границы Селентии до пристанища контрабандистов в глаилорских горах — постоялого двора без всякого названия, который бывалые путники звали между собой «Двери закрой!», потому что очень уж в расщелине, где он притулился, дуло всегда, — пришлось добираться больше недели. И то, спасибо, феи встретили и провели по тайным тропам, а то неизвестно, как оно вышло бы.       — Слушай, сними уже проклятый амулет! Сил больше нет сдерживаться, на тебя глядючи. Так тянет поржать, — скалил зубы Иай, родной брат Ойеки. Фей, а скорее фейри, потому что ничего сказочно-миловидного в его облике не имелось. Скалился он острыми, хищными зубами, с заметно выступающими клыками, и щурил раскосые рысьи, по-звериному жёлтые глаза. И лицо, и весь облик смотрелись чуждо, с человеком никогда не спутаешь. Многие люди по неведению вообще считали их за разные виды существ, потому что рядом с крылатыми феями их мужчины появлялись вблизи человеческого жилья крайне редко. А если такое и случалось, то их не замечали — они этого не желали. Своим любознательным и общительным подругам фейри никогда не запрещали водиться с кем те пожелают, но сами охраняли свои поселения, лес, горы, без разбору отваживая от заповедных мест любых чужаков. Те страшные сказки, про жителей подземных холмов и лесов, что обманывали, заманивали, злобно подшучивали над людьми — это всё про них. И не всегда это сказки. Долгое время Йонаш полагал, что у Ойеки никого из семьи в живых не осталось. Впрочем, феи себя считали одной большой семьей, называя всех в родном посёлке братьями и сёстрами, а в соседних — кузинами и кузенами. А потом в разговоре выяснилось, что с Иаем у них была не только одна мать, но и отец. Вроде как редкость среди фейри. Так вот обзавёлся Дворжек шурином.       — Да я уже и привык, не замечаю, — потянул Йонаш с шеи шнур амулета, меняющего внешность.       — Оно и видно, ты даже пузо, как заправский толстяк поглаживать начал, — кошачьим фырканьем посмеивался фейри. К новому облику — толстоватого, низкорослого торговца специями, с залысинами в рыжеватой курчавой шевелюре, на висках и макушке, с парой округлых подбородков, в которых терялась рыжая же борода, Йонаш привыкал заранее. Мало же просто амулет нацепить, надо внешности соответствовать, а то и проколоться недолго. Тренировал неторопливую походку вразвалочку, пыхтел и отдувался во время ходьбы, и руки да, придумал для достоверности складывать на якобы животе.       — Так лучше, — ухмыльнулся, разминая шею.       — Другое дело! За встречу, — стукнулся своей кружкой с пивом о его Иай. — Хотя да, с такой-то приметной рожей тебя сразу на границе в браслеты бы упаковали. Ты свою роспись ощущаешь, кстати? Он показал на тёмные линии рун, что порой двигались по коже Дворжека.       — Больно было, когда наносили? Всё хотел спросить. Это ведь тоже колдовство? Прикоснувшись к скуле, Йонаш привычно ощутил под пальцами узор и лёгкий магический отклик. Да, магия. Чужая, навязанная, не его. С которой пришлось научиться не только жить, но и взаимодействовать.       — Тоже почти не замечаю, привык. И да, когда набивали было… чувствительно, — допил пиво и кружку отодвинул. Потёр перебитую шрамом бровь, вновь непроизвольно коснулся тёмного рисунка на виске. Магический узор менялся, незаметно перестраивался — Йонаш снял защищавший его амулет, значит руны стали более агрессивны. Кожа легко зудела, вполне привычно — он бы и внимания не обратил, не спроси его фей. Дворжеку повезло — ни разу в Цитадели ему не набивали рунные тату против его воли — в наказание или как иначе. Так что они чесались и болели, пока заживали, но тело их не отторгало — не боролось с чужой магией, а впитывало и подстраивало под себя. И подстраивалось само.       — Что скажешь? Точно ушли «черепа» в долину или затаились, спрятались? «Черепами» прозвали самых злобных, оголтелых «охотников за головами». Когда-то в такие отряды нанимали ветеранов и проводников из местных, чтобы отлавливать беглых преступников — убийц, насильников, магов с поехавшей крышей, которые злоупотребили чарами. За последние десять лет многое поменялось в Глаилоре, а охотились теперь наёмники, с нашитыми черепами на рукавах, за представителями иных рас. Чаще всего продавали их в рабство, но не гнушались и убийствами за награду.       — Шутишь? Да чтобы Однорукий отказался от своей навязчивой идеи поймать тебя и снять шкуру живьём, с этими твоими картинками, для коллекции? Никуда они не ушли. Не для того почти месяц на каждом перекрёстке брехали, как псы шелудивые, про крылья, прибитые в Моуце, чтоб просто так свалить. Ждут нас, даже не сомневайся.       Одноруким командир «черепов» стал года три назад, а вот свела их с Дворжеком судьба давненько, здесь же, в горах. За то, что упустил сбежавшую из-под венца глаилорскую принцессу, тогдашнего молодого лейтенанта столичной стражи выгнали со службы с лишением звания. Винил бывший вояка в своих несчастьях нелюдей, наверное как свидетелей промаха и позора. Преследовал без всякой жалости, а уж к «проклятому магу» испытывал личную ненависть. Казалось Йонашу, что он поставил точку в этой истории, когда снова встретились на горном обрыве. В том, что главарь «черепов» сорвался с узкой тропы вины мага не было — тот слетел, уж слишком рьяно кинжалом размахивал.       — Добей, — шипел наёмник, свисая над пропастью на одной руке. — Если выберусь, ты крепко пожалеешь. Заглянул Йонаш в залитые злобой глаза и поверил. Свистнуло лезвие, сотканное из тени — сам маг к обрыву подходить не собирался, вот ещё, давать шанс прихватить себя в бездну за компанию. Оборвался далеко внизу пронзительный вопль, успокоились всполошившиеся было птицы. Конец истории, вроде бы. Ан нет, передали через месяц Йонашу окровавленную жилетку феи с надписью «ты пожалеешь». И не мог ведь человек там уцелеть! Не иначе как носил один из тех артефактов, что выдают в церкви Создателя жрецы преданным адептам. Жалел Дворжек, очень жалел, что не спустился вниз, не проверил тело. Хотя там такой обрыв — сам бы шею свернул. Но всё равно — жалел.       — А крылья… — запнулся Йонаш, — настоящие? Кто-нибудь вблизи видел? Фейри тоже убрал посудину в сторону, облокотился о стол и подался вперёд.       — Да. Мало того, они точно моей сестры. А теперь скажи мне, брат, зачем ты вернулся? Что будешь делать?       — Найду и уничтожу, — спокойно и мрачно ответил Йонаш, как про дело давно решённое.       — И всё? Сразу видно, что ты человек, — с лёгким презрением скривился Иай. — Эта тварь… он ведь не просто выманил и убил твою женщину, мою сестру, мою кровь. Он мучал её. Крылья сохранили цвет, а значит фея была жива, когда… понимаешь? Может быть без сознания, но жива! Йонаш содрогнулся. Прикрыл глаза, изо всех сил пытаясь отогнать непрошенные яркие картины, что закружились перед глазами.       — Я — маг, — произнёс глухо.       — А есть разница? — насмешливо смотрел на него Иай. Словно в душу заглянуть пытался, не отводил тяжёлого взгляда в упор. И вроде похож был внешне со смешливой Ойекой, но что-то в нём было такое, ни на минуту не позволявшее забыть про его инаковость. Забыть о том, что общаешься ты сейчас с представителем другой расы. Чуждой. Непостижимо древней.       — Есть, — криво усмехнулся Йонаш, глаз не отвёл. Тени незаметно сгущались вокруг собеседника, ползли вверх по ножкам стула, оплетали сапоги, чтобы резко согнуться петлёй и сомкнуться на теле.       — Неплохо, — раздалось у Йонаша за спиной. Насмешливо, но беззлобно, доброжелательно даже. — Для человека. Отдохни пару дней, а потом я тебя проведу. Отомстим за смерть моей сестры вместе.       — У тебя и план уже имеется? — через плечо оглянулся на шурина Йонаш.       — О, да. Тебе точно не понравится. Так что отдыхай, пока можешь. Входная дверь захлопнулась за уходящим, по затылку пролетел прохладный ветер, заставил поёжиться. Загудели обычным дорожным разговором собутыльники за соседним столом, словно присутствие фейри их сдерживало. Застучали кружки о столешницу, ложки о днища мисок. Потянуло дымом от потолка — сквозняком задуло светильник. Трактирщик принёс Йонашу ещё пива, по пути стукнул кресалом — снова замигал тусклый огонёк. Всё такое привычное — звуки, запахи. Словно в прошлое вернулся, словно дверь сейчас распахнётся — Йонаш даже крепко зажмурился, так явно всё вспомнилось, — и обовьют его шею тёплые руки. Окутает запах морозной хвои, горьких ягод рябины, — такой родной, только её. ***** — Опять колючий вернулся, — Ойека ворчала, но не отстранялась, довольно тёрлась о щеку, шею, словно кошка. Она ею точно была в одной из жизней, нрав сохранился — игривый, лукавый, независимый. — Почему так долго? Обхватила руками и ногами, повисла со смехом на плечах, когда Йонаш встал. Веса он почти не чувствовал, ведь за плечами у девушки переливались мягкими оттенками крылья феи. Стоило вспомнить, какие по ним идут яркие переливы в момент их близости, как усталость словно рукой снимало. — Привёз гномьи наконечники для стрел? Много? — Поцелуй длился, и длился, но Ойека отстранилась первой, сдвинула брови. — Ну, вот, — притворно-грустно вздохнул Йонаш, опуская девушку на пол с явной неохотой. Другие девушки первым делом про мыло душистое спрашивают, или там кружева, ленты. — Вот ещё, — задирала смешливо нос фея. Спрыгнула, поправила кожаный жилет и короткую, одно название, юбку. Ткань плотно облегала узкие бёдра, которыми Ойека дурашливо крутила, когда шла. Йонаш сразу прям физически ощутил, насколько сильно соскучился. — Я не другие! — Не оборачиваясь, она махнула рукой и магу на плечи посыпались полоски узких кружев и мишуры, которые, впрочем, быстро таяли, исчезали. — Это точно, не поспоришь, — качал головой Йонаш, стряхивая с куртки остатки фейского безобразия. *****       Пиво резко загорчило, но не потому, что хозяин слишком много добавил в него ягод хмеля. Смирись, писал Доминик, прими, что Ойеки больше нет. Словно сам смог бы. Как же это принять, когда она до сих пор рядом — в мыслях, воспоминаниях, снах? В комнате Йонаш зажег огарок свечи щелчком, снял только основательно проклёпанную куртку гномьей работы, давая отдых спине. Хозяин таверны, за вполне умеренную плату, разрешал отправить записку через свою почтовую шкатулку, и Йонаш разгладил на столе половину помятого листа. Написал Мелене, что жив и на месте. А то ведь торговый компаньон голову ему открутит за своё излишнее волнение. Хотел добавить привет эмм… супруге — занёс даже перо, чтобы вывести буквы, и отложил его в сторону. Прокрутил на запястье брачный браслет, серебро тускло сверкнуло, высветился витой узор. Вот к нему Йонаш пока не привык, порой тянуло снять. Вспомнилась Элишка — юная, с испуганно распахнутыми глазищами на пол лица, доверчивым взглядом, пухлыми губами. Ничего ведь толком ещё в жизни не видела, какая из них пара? Свернул бумагу узкой трубкой, чтобы отправить завтра, оставил на видном месте.