Часть 1

Куда бы он ни посмотрел, везде есть блестящая поверхность, отражающая его лицо, как полированное зеркало. Сияющий Асгард. Золотой Асгард. Они называют его Золотым Царством, как с трудом завоеванный приз, даже когда половина граждан не золотые, не загорелые, не блестящие. Золотой — это Один, сидящий на Хлидскьяльфе и наблюдающий за своим королевством. Золотой — это Фригг, склонившаяся над своим ткацким станком и ткущая гобелен, который никому не позволено видеть. Золотой — это Тор, олицетворяющий мужество, отвагу и праведность. Локи никогда не был золотым вне своих доспехов. Дипломатичный и гладко говорящий, Локи был серебряным. Одинаково блестящий, одинаково металлический и острый, созданный для войны на поле боя, в котором Тор никогда не преуспеет. Равные в своих различиях, в глазах Тора. Золото и серебро, несмотря на их сходную природу, никогда не будут иметь равной ценности. Рыночная цена, брат. Асгард теперь не такой блестящий. Менее золотой. От благородных чертогов Идавельра до пенистого берега Ноатуна тень протягивает свои жадные руки по земле, окутывая Асгард мраком, невиданным со времен войны с Ётунхеймом.  — Ваше королевское высочество, — стражник, облаченный в золотые доспехи, прижимает кулак к груди и отводит глаза в знак приветствия. — Сэр, король требует вашего немедленного присутствия в западном крыле. Тор коротко кивает, поворачивая налево, чтобы следовать за эйнхерьяром. Леди Сиф и Трое Воинов следуют его Примеру, держась на почтительном расстоянии от Тора. Они вернулись, чтобы носить свою повседневную одежду, с теплыми земными цветами и блестящими поясами, держащими их оружие. У Тора же всё наоборот; его одежда, мягкая и выкрашенная в тёмные тона, с брошью на болтах, удерживающей плащ на месте, является признаком его статуса. Они добрались до места назначения, и эйнхерий остановился, поклонившись золотому принцу, прежде чем вернуться на своё место. Тор бросает на своих спутников единственный взгляд, и пустое пространство справа от него с каждым днём кажется всё больше и ярче. Локи мог быть серебряным, но он был младшим братом Тора и шёл рядом с ним. Локи закатил бы глаза и напомнил Тору о надлежащих приличиях, как будто Локи был образцом добродетели, и прошел бы внутрь, не оглядываясь.  — Мы будем ждать тебя, Тор, — говорит Сиф. Она сжимает плечо Тора, сжимая один раз для утешения, и отпускает. Благородство даёт Сиф много прав. Будучи щитовой сестрой Тора, она получает гораздо больше — удобное положение при дворе, богатство, власть. Ничто из этого не делает её равной Тору, и они оба это знают. Её утешение недолговечно, и Тору остается только тосковать по знакомым шуткам и утешению, которые он нашёл в своём брате. Никто из них не может последовать за Тором за эти двери, где его ждёт отец. Никто из них не может предложить больше поддержки, больше близости, пока он носит траурную одежду. Тор оплакивает своего брата, а его брат был принцем Асгарда.  — Это не займет много времени, — говорит Тор.  — Бери столько времени, сколько нужно, Тор, — говорит Вольстагг с добротой, которую Сиф не может показать. Она может потерять больше, чем он, показав своё кровоточащее сердце. Тор не ждёт от Фандрала или Хогуна жестов сочувствия. Он никогда не чувствовал комфорта. Он практичен до крайности, настоящий воин, и он неистовствует и сражается до тех пор, пока боль не будет похоронена под барабанным боем в его ушах, зовущим его на войну, шепчущим обещания пиршеств, славы и удовлетворения, которое никогда не будет достаточно длительным, чтобы утолить его голод. Локи попытался бы рационализировать эмоции Тора, используя свой серебряный язык с пользой и уговаривая брата сыграть в игру, которую Тор никогда не выиграет, потому что принять эту игру означало уступить победу своему брату-обманщику. Тор думал, что его брат был самым разумным из них двоих. Локи всегда проявлял склонность к диалогу и спорам, используя слова как избранное оружие. Тор насмехался над ним из-за отсутствия обязательств, потому что слова, однажды сказанные, не могут быть доказаны. Действия останутся надолго за пределами запоминания слов. Теперь, когда он идёт один на встречу со своим отцом, Тор задаётся вопросом, можно ли отменить действия Локи, если бы слова помогли там, где действия Тора были слишком медленными. — Нет, Локи. В конце концов, слова вырвали у него брата. Слова, произнесенные их собственным отцом, а не вражеским мечом. Тор бесполезен в области слов и дипломатии, вежливой беседы и переговоров. Слова застревают у него в горле, в ярости, в яростной песне грома и молний после бесконечного дождя. Дверь в конце коридора приоткрыта, и Тор входит без лишних слов. Протокол не имеет места в этой комнате, между отцом и сыном. Тор сосредотачивается на старом теле своего отца и его золотых одеждах. Он замечает отсутствие Фригг и борется с уколом вины. Его мать отстранилась и от него, и от Одина, и если Тор винит отца в окончательной гибели Локи, то Фригг винит их троих. Его мать — милая женщина, но Тор никогда не забудет, что Локи отнял у неё свою злобу. Один абсолютен, а не порочен. Тор праведен. Комната ничем не отличается от всех других раз, когда его туда вызывали, только ещё более пуста. Ползучий огонь наполняет тишину, и призраки его воспоминаний играют с пламенем разные шутки. Локи быстро поздоровался бы с их отцом, толкнув Тора локтем, чтобы тот последовал его примеру, всегда дипломат перед лицом фамильярности, как будто только обоюдоострые слова успокаивали его. Тор не преклоняет колена, не здоровается с отцом, и его взгляд задерживается до тех пор, пока Один не нарушает удушливую тишину между ними. Локи всегда говорил, что Тор не знает ценности молчания — он насмехался над ним, дразнил его, и если бы он мог видеть его сейчас…  — Иди со мной, Тор, — приказывает Один. Он редко спрашивает, слишком привык быть королем. Даже в этих залах, перед своим старшим сыном, Один не может сбросить свои слои. — Нам нужно многое обсудить. Тор следует за ним. В последнее время он делал это часто — следовал за Фригг, чтобы подготовить погребальный корабль Локи; следовал за Одином в доки; следовал за танцующими тенями, которые напоминали ему о ребёнке, которым был его брат, подшучивая над каждым, кто показывал ему обиду, — и будь он в другом состоянии ума, его чувство собственного достоинства было бы уязвлено. Один отмахивается от эйнхерджара, проходя мимо них и давая им немного уединения, пока они идут по длинным коридорам на пути к тренировочной площадке. Три Воина и Леди Сиф встают, готовые последовать за ними, но Тор проходит мимо, не удостоив их даже взглядом, и они остаются на своих постах, застывшие от вопиющего увольнения. Один наклоняет голову влево, туда, где должен был быть — должен был быть — Локи с его злобными зелёными глазами, и встречает взгляд воинов. Белейгр-Один ожесточает свой единственный глаз, замораживая воинов взглядом, который не украшал его королевство в течение многих столетий. Один предполагает быть миротворцем, но в асах рождается желание мира. Война дается им легко, мир — нет. Милосердие — нет. Левый глаз Одина слеп, и мало кто помнит почему. Пока они идут, шум дождя — их единственная компания, единственная постоянная в Асгарде с тех пор, как Серебряный Принц упал с Бифроста во время вторжения. Асгард покорно скорбит. Их любви или ненависти к Локи нет места в трауре по Принцу, их Принцу. Сыну Одина. Асгард хорошо знает свой долг, а принц есть Принц, каким бы отчужденным он ни был при жизни. Они останавливаются на ступенях перед ареной, глядя вниз на пустынное место. Закон запрещает кому бы то ни было держать оружие до окончания траура, если только они не находятся на войне. Война никого не уважает, и Асгард увидит в этой смерти символ мужества и борьбы. В мире или в его остатках, в смятении, вызванном возвращением Тора и падением Локи, Асгард двигается неуверенно. Асы следят за Одином и Фригг, но делают то же, что и Тор. Если Тор всё ещё скорбит, воины держатся подальше от залов. Один знает это так же хорошо, как и невежество Тора в его собственной ценности для своего народа. Левый глаз Одина — тот, что всегда смотрел на Локи, — может быть, и ослеп, но именно его правый упустил недостатки Тора.  — Твоя мать отправляется в Ванахейм через четыре дня, — Один говорит спокойно, как будто речь не идёт о том, что его жена куда-то отправится во время траура. Его взгляд блуждает по пустынной арене, безмолвной, как кладбище. Буря усиливается, и поэтому Один устаёт. — Ты проводишь её в дом Фрейра, чтобы она могла уехать. Тору требуется всего мгновение, чтобы догнать его.  — Мост сломан. Как она собирается отправиться в Ванахейм? Тор проследил за взглядом отца, не видя того, что удерживает внимание Одина, что беспокоит его и успокаивает в этом пустом месте. Ибо Тор всегда был могуч — это было его врожденное право — и его сожаления приходят не как упущенные возможности, а как застывшие воспоминания, нетронутые и непростительные. Один не всегда был могуч, не всегда был мудр, и его ошибки грызут его, как мухи, досаждающие открытым ранам.  — Мост — не единственное транспортное средство. Это никогда не было единственным средством —только самым быстрым, — Один говорит просто. Асгард стал довольным, безмятежным под его властью. Этот Асгард не испытал горького вкуса поражения, только ужас от его близости. — Твой дядя Фрейр одолжит свой корабль всем ванирам, застрявшим в Асгарде. Фригг уйдёт вместе с ними.  — Неужели он так легко расстанется со Скидбладниром? — Тор спокойно размышляет, удивляя Одина своей задумчивостью, ибо Тор редко бывает таким тихим. — Ты выглядишь удивленным, отец. Я помню наставления моей юности — не забывай, что я видел войну, и Фрейр никогда раньше не предлагал свой корабль на помощь Асгарду. Один не смеется, несмотря на горькую весёлость, поселившуюся в его одном глазу.  — Да, — мрачно отвечает он. Тор помнит то, чему научила его война, то, что он потерял в юности на поле битвы, где жаждал пройти испытание. Много имён он там завоевал, и всё же все они были довольно просты. — Эйнриди. Никогда прежде Один не считал Эйнриди подходящим именем, но оно подходило Тору и тогда, и сейчас. Тор вздрагивает, и молния покрывает арену ослепительным светом, открывая то, что они хотели скрыть. Тор видит не то, что видит Хеймдалль, и всё же Один чувствует себя так же ужасно беззащитным.  — Отец?  — Ваны дали тебе это имя, — не вдаваясь в подробности, говорит Один. — Фрейр не помогает Асгарду, Тор. Он помогает Фригг и своим людям — если Асгарду выгодно не поставлять корабль для застрявшего ванира, то это просто залог. Нужно позаботиться о других дипломатах, послать эмиссаров, чтобы как можно больше сгладить это.  — Это, — мрачно повторяет Тор. — Ты говоришь не о смерти Локи.  — Локи мёртв, преступления нельзя приписывать мертвецам. Живые по-прежнему будут требовать справедливости и объяснений. Ётунхейм почти рухнул, а остальные королевства нуждаются в ответах, которые нам ещё предстоит дать. Кажется, даже смерть не может заставить Локи замолчать, — Один смотрит за пределы тренировочного двора, за территорию дворца, в воспоминания, которые время ещё не стерло. Его левая сторона обзора пуста, уязвима, и всё же Тор стоит высокий и могучий, как всегда. Они никогда ещё не были так различны — Один и Тор, лукавый и могучий — так далеко друг от друга, и Один никогда не чувствовал такой ярости. Тор взял что-то, что ему не принадлежало, беззаботно отнял у Одина, и теперь Один ходит без компаньона. Его гнев глубже на самого себя — хитрый Один, замолчавший перед лицом Локи.  — Локи мертв, — повторяет Тор, и его голос опасно тих. Сырой. Он никогда не умел фильтровать свои эмоции, и его горе не будет отправной точкой; с его горем небо кричит и гром окружает Асгард, заглушая даже тихое хлоп-хлоп бесконечного дождя. Горе Тора ещё не закончилось, и его ярость ещё не утолена. — Ты не обсуждал это со мной и матерью. Ты не оплакивал его — но ты соткешь сказку до утра, чтобы накормить голодных стервятников из королевств? Вингтор плачет, и Асгард тоже. Его ярость ощущается, всегда присутствующая и всепоглощающая, и Один постарел и устал. Его слепой глаз болит в пустой глазнице, как фантомная конечность. Вили и Ви мертвы, а теперь и Локи тоже.  — Период траура подошёл к концу, Тор. Принц Тор не испытывал стыда, оплакивая своего погибшего брата — брата, оплакивая потерю своего вечного спутника, своего дорогого друга, своего товарища. Он не оплакивал воина. Тор не носит доспехов поверх своей кожаной одежды или золота на теле. Его одежда строгая и тёмная — серые, синие и чёрные тона — вместо более ярких цветов, которые он предпочитал.  — Я всё ещё чувствую его потерю, отец. Один поворачивается лицом к Тору. Один прикалывает Тора своим оставшимся глазом, заставляя его чувствовать себя маленьким и наивным. Виновным.  — Ты не можешь вечно оплакивать Локи, Тор. Ты не можешь отказаться от Мьельнира, не допуская воинов к тренировочным площадкам, боясь заслужить твоё неудовольствие. Ты — оставшийся принц Асгарда и будешь действовать по моему приказу. Знай своё место и свой долг; мы все должны играть одну роль. Тор вздрагивает от упрёка и наклоняет голову в другую сторону, где должен был быть Локи. Что делать Тору с этой сверкающей дырой в боку? Они с Локи, возможно, отдалились друг от друга за последние десятилетия, и всё же что значат десятилетия по сравнению с веками, которые они провели вместе? Ярость кипит в его жилах, горячая, как недра Мушпельшейма, и единственная передышка приходит с новой волной грома и молний. Асгард замирает. Один чувствует его под ногами — они замерзают на согнутых коленях — и он встречает ярость Тора с бесстрастием и разочарованием.  — Держи Мьельнир в руке и делай то, что тебе приказано, Тор из Асов. Молот кажется тяжёлым в руке Тора. Тяжкое бремя давило на него, как напоминание о вечности впереди, об одиночестве. Долг никогда не подводил его, когда Локи был рядом, чтобы облегчить эту перспективу. Теперь Мьельнир — это не что иное, как желанное сокровище, которое Локи искал — или так думал Тор. Он больше не уверен — и Тор не может поднять его с лёгким сердцем. Он мысленно возвращается к своему брату и их последней встрече, их последней ссоре, и всё теряет смысл. Локи не хотел — не хотел — иметь королевство, он никогда не обсуждал это с Тором, даже когда помогал брату с уроками. Потом, когда Локи посетил его на Земле, он захотел Асгард и Мьельнир. Локи никогда не мечтал о тупом оружии — топорам и молотам не хватало изящества и стратегии, а Локи преуспевал в испытаниях и разнообразных потоках. Копье могло послужить оружием для Локи, тогда как Мьельнир никогда не значил много для его брата. Чем больше он об этом думал, тем меньше в этом было смысла.  — Неужели в тебе не осталось любви к нему, отец? — Тор открыто расспрашивает его, позволяя своему гневу вспыхнуть. Нескончаемый дождь льёт как из ведра. — Ты оплакивал принца, а не сына. Я не могу просто игнорировать то, что мой брат ушёл, — Не так, как ты в напряженном воздухе между ними последнее безмолвное обвинение осталось невысказанным. Один стоит перед Тором, старый и измученный, и всё же Тор не видит ничего, кроме Короля былых времен. Он видит короля с каменным лицом, сидящего на Хлидскьяльфе и выносящего приговор глазом, который видит всё. Об этом тоже есть история — Локи рассказал ему её однажды ночью, когда они были молоды и учились хранить свой мед; он рассказал ему о молодом Одине, блуждающем по ветвям Иггдрасиля, и рыжем человеке, который следовал за ним по пятам, и обо всех приключениях, которые они пережили, когда мир был молод, — как всегда есть другая история, другая сказка, другая тайна, которую Локи, казалось, знал.  — Расскажи мне, брат, — сказал тогда Тор, когда его ещё безбородое лицо было свободно от беспокойства и сожаления. — Расскажи мне, как появился Гугнир. Тогда Тору был обещан Мьельнир всего в нескольких словах, и Локи рассказал историю о гномах и обмане, которая бесконечно забавляла Тора, потому что в ней не было правды. Видя жестокую хватку Одина в Гугнире, чувствуя вес Мьельнира на своей талии, Тор хотел бы, чтобы это была жестокая правда, сказанная его братом. Они были далеко посередине, но всё же они были, и Тор настороженно смотрел на Гугнира своими двумя глазами.  — Был ещё один Локи — первый Локи, если хочешь знать, — начал его брат со странной серьёзностью, и Тор смутился. — Он был кровным братом Одина, и он был… одарен. Он поставил свою голову на два подарка, Мьельнир и Гугнир. Странно, что он дал мне то же самое имя, — они теоретизировывали об этом до самого сна, и ни один из них не спросил об этом Одина. Во дворце не было портретов других Локи, и Тор отмахнулся от этой истории, как от серебряного языка Локи.  — Глупый мальчишка, — Один хмурится, и в его словах нет жара. Его отец знает, как выразить своё недовольство, но сейчас совсем другой случай. Голос Одина звучит устало. — Глупые, вы оба, — он смотрит мимо Тора в его траурной одежде, в дальний угол возле группы мишеней, где брат Тора тренировался с ножами и стрелами.  — Прямо в центре, брат! Младший Тор наклоняет голову, выглядя странно гордым, и его улыбка широкая и заразительная, когда он хвастается своим добродетельным младшим братом. Один пристально смотрит на призрак юноши, которым был Локи, с детским жиром, прилипшим к его лицу, и застенчивыми глазами, ищущими одобрения его истинной цели. Картина меняется, и появляется Локи, смеющийся, с лицом, полным веселья, злобного ликования, и Один откидывает голову назад и хихикает, опьяненный своей молодостью и их последней эскападой. Брат Тора. Брат Одина. Один чтил традиции. Он оплакивал принца, сына, и он был одинок в этом. Золотая Фригга по-прежнему отказывается носить что-либо, кроме черных платьев и жемчуга в волосах. Она отказывается делить с ванами их королевские покои и теперь уйдет под видом гладких вещей. Фрейр не откажет своей сестре в этом — и если, угодив Фригг, он сможет посыпать солью гноящиеся раны Одина, он сделает это. Золотой Тор мрачен и одинок, и чёрное небо отражает Громовержца, соединяя его скорбь и горе. Один Один несёт на себе всю тяжесть нужд Асгарда. Один только Один всегда нёс бремя нужд Асгарда. Нет, не всегда. Там были Вили и Ви. Там был Локи.  — Асгарду нужен король, а не сломленный отец. Со временем ты поймешь это, Тор. Тебе придётся пожертвовать людьми ради блага королевства — жена, сын, брат не могут перевесить нужды королевства, — Один делится этой болезненной истиной, как каплей мудрости усталого короля со своим наследником. Эту неизменную истину он узнал от своей собственной юности, от своей собственной матери и от своих собственных братьев. — Ты молод и ещё не готов. Это не разговор отца с сыном, и Тор замирает от осознания, от предательства этого святилища. Он ощетинился и встал, стиснув зубы и заставив небо взреветь от гнева. Дождь льет, и буря, бушующая уже несколько месяцев, кажется ещё мрачнее. Дождь шёл в Асгарде уже больше месяца, поля были испорчены, реки затоплены, и голодные крики достигли Идавельра. Тор — любимый принц Асгарда, но именно Один будет отвечать его требованиям. Это Один должен принести ещё одну жертву.  — Локи нуждался в нас! Мы его семья! — Тор почти рычит, и гром поддерживает его, когда его ярость не вызывает никакой реакции со стороны его золотого отца, его золотого короля. — Мой брат умер, думая, что мы его ненавидим!  — И Асгард погибнет, если ты не справишься со своими припадками, — Один не может забрать гром у Тора, как не мог забрать магию у Локи. Мьельнир был призван сдерживать, но природные силы Тора он не может отнять. Даже лишение Тора его божественности не сделает его полностью смертным — то, что принадлежит Тору, всегда будет его в любых форме и виде. — Соберись, Тор. Пусть дождь прекратится, и урожай снова вырастет — ты достаточно долго наказывал Асгард. Асгард избегает Локи, и всё же Тор хочет наказать не Асгард, а самого Одина. Именно Одина он винит в смерти Локи, и именно Асгард Один ценит выше всех, даже своего золотого сына и своей золотой королевы. Это Асгард просит пищи, плачет у колен Одина с разоренными полями, когда Тор отказывается благословить их плодородием и возрождает. Это Тор бичует землю, и всё же Один снова виноват — всегда Один. Это не Один золотой в глазах Асгарда — это Тор, дорогой и любимый сын. Тор смотрит на отца с такой яростью, что Один искренне верит, что тот откажется. Он верит, что Асгард будет дрожать от ярости Тора ещё один сезон. Небо не проясняется, но дождь медленно прекращается, и Тор скрипит зубами.  — Как прикажете, мой Король. Тор не жестокий Бог, и Асгард получит своё освобождение. Тор праведен, однако, и заставит собрать свои долги, отомстив за любую честь, оставшуюся, чтобы отомстить, и уладив все обиды, которые он заметил. Асгард не погибнет, но Тор не простит его легко. Он также не простит Одина и Фригг. Один не выказывает благодарности, а Тор не требует её. Они расстаются, как чужие, озлобленные и настороженные незнакомцы, и взгляд Одина задерживается на пустом месте, где раньше был брат Тора, где раньше был кровный брат Одина. Один сам пробирается в Хлидскьяльф, когда Тор уже давно ушел, а призрак Локи почти исчез. Он сидит на своём троне и позволяет своим воронам пить кровь из его рук, пробуя алую жидкость в голодных ручьях, прежде чем отправить их снова разведать мировое древо, как он делал все эти месяцы. Существует история, которую Локи никогда не рассказывал Тору — он не знал её, так как Один не позволил его брату вспомнить её тогда — о том, как Один потерял свой глаз. Один был молод и мечтал о магии и знании. Он жаждал рун и секретов, которые они скрывали. Когда Один был молод, он променял один глаз на знание, а свою боль — на магию. Когда Один был молод, они с Локи забрели вниз по дереву дальше, чем Тор когда-либо путешествовал — но даже тогда Тор сумел заслужить расположение Локи и его дружбу. Есть ещё одна истина, которую Локи никогда не открывал Тору, поскольку он не был её обладателем. Где есть Один, там есть и Локи. Нет никого без другого, сколько бы ни было лжи и сколько бы ни было предательств. Хеймдалль ещё жив, и Один ещё дышит — и Локи ещё не ушёл далеко. Есть надежда. Один оплакивал принца, сына, но он не будет оплакивать брата. В сердце Одина есть любовь к Локи — она всегда будет — только не как к его ребёнку, никогда как к его ребёнку, как бы он ни старался. Локи был и всегда будет его товарищем и заклятым братом, даже если это Тор, которого он назвал именем, которое должно было принадлежать одному Одину. Тор потерял своего брата и оплакивает его соответственно. Один вернется, как всегда, цикл за циклом, Рагнарёк за Рагнарёком. У него нет времени оплакивать то, что не пройдет.