Гарри Поттер

Гарри чувствует себя бешеным зверем. Ярость мешает ясно мыслить, хотя, казалось бы, даже если злиться не с чего. Близнецы шутили о запоздалом переходном возрасте, кто-то же со знающим видом говорил о крови Блэков. А ему хотелось всех их поубивать и жить в тишине. Он злился на всё подряд, а жизнь только и подкидывала дров в бензиновый костёр его ярости. Амбридж и её наказание. Снейп с его буквальным изнасилованием мозга. Директор, с его тупыми секретами и поведением ребёнка. Рон, который условно замечает его только на тренировках квиддича, будучи полностью поглощён болотом по имени Лаванда. В такие моменты он скучал по Оливеру — тот выбил бы из него всю чушь. Поттер не ощущает себя капитаном команды, когда подводит её из-за своих наказаний и, тем более, когда не в силах выбить посторонние мысли из других людей. Поттер ощущает себя передутым воздушным шариком, который скоро лопнет и не оставит после себя ничего. Он злится, злится, злится… Пока не замечает одного: те разы, которые приводят его в спокойствие — когда Гермиона берёт его руку, травмированную этой жабой-сукой, нежно мажет какой-то настойкой, название которой вечно вылетает из головы. Нежные тоненькие пальчики на его грубой от работы и квиддича руке смотрелись странно, но весьма успокаивающе. Приятный аромат, окружавший девушку, остужал яростную голову, и даже бесконечное нудение по всему, чему можно, отнюдь не добавляло дров в костёр его ярости, который обычно раздувался от любого движения людей вокруг него. Гарри не сразу понимает, что он почти по-звериному обнюхивает свою подругу, чтобы успокоить голову. Тонкий девчачий аромат — даже не духи, а скорее шампунь, и далеко не та химия, которую льют на себя девчонки и от которой ему хочется блевать. Или разбить голову. Он, словно голодный на запах волчара, нюхал свою подругу и некий нелепый рокот в груди стихал, как зелье, под которым выключили горелку. Победа в первом матче квиддича принесла не радость, как было должно, а скорее облегчение, что он не полностью облажался и сделал хоть что-то правильно. Наверное, именно поэтому он и решил выпить что-то явно алкогольное, что подсунули ему близнецы Уизли. И этот алкоголь словно расслабил какую-то мышцу сведенную или последнюю извилину в мозгу. Гарри чувствовал себя спокойнее, а не как нитроглицерин, который от любого движения устраивает взрыв-геноцид. Он смотрел на Гермиону, что неодобрительно смотрела на безобразие в гостиной, но не вмешивалась, хоть и была старостой. Конечно, он мог врать себе и говорить, что они просто друзья, что она ему как сестра. Но быстро перестал себе врать. Он понял, что это было влечение. Он обнаружил, что физически хочет быть рядом с Гермионой, даже когда ситуация не требует тесного контакта. Он также осознал, что подсознательно искал оправдания, чтобы быть рядом с ней или дотронуться до неё хотя бы ненароком. Чем больше он признавал желание, тем сильнее было влечение. Он любил её, хотел её и, кажется, сходил с ума: хотелось по-звериному облизать всё её тело, чтобы узнать, где же запах ярче, какова она будет на вкус; оставить следы, чтобы Гермиона видела на себе эти метки и знала кому принадлежит. Она просто говорит о домашней работе, об эссе, а у него встаёт член. Он бы мог подумать, что это действительно переходный возраст, что он хочет ближайшую доступную девушку, но нет. Его тошнит от одной только мысли, чтобы проявить интерес к кому-либо ещё. Гарри чувствовал себя эмоциональным инвалидом, потому что ему было крайне сложно нормально разговаривать за пределом его маленького круга: Рона и Гермионы. Даже с командой по квиддичу он лажает, а она ведь теперь под его ответственностью. Да уж, разговор с людьми — как отдельный вид пытки. И это смешит, потому что ему есть с чем сравнивать — его пытали. Да уж, герой. Может сразиться в битве с тёмным магом, но ссытся признаться даже себе, что ему нравится девушка. Впрочем, это не останавливает публику вешать на него ярлыки. Пару раз его называли героем в лицо за то, что он убил Волан-де-Морта во младенчестве. Они даже не знали о событиях каждого года в этой школе. Он не чувствует себя героем, он чувствует себя оружием, заточенным под одного человека. Что это говорит о школе и о нём, если он чувствует себя оружием лучше, чем человеком? Гермиона сердито поджимает губы и ему же в этот момент хочется её съесть. Или разорвать себе грудную клетку и запереть её там, в его горячей крови и среди крепких костей. Она была бы в безопасности и полностью его. Гарри понятия не имел, когда он так поехал кукухой. Он был готов отойти в сторону, когда Гермиона так явно выбрала Рона объектом своих воздыханий, но сам Рон выбрал другую, а, значит, сам виноват. Он не знал как будет за ней ухаживать, всё-таки Поттер, казалось, был создан для насилия, не для любви — в таких же вещах он плох и неловок. Не воспитали и не научили его этому, зато Хогвартс всё больше напоминал ему дрессировщика, который натаскивал его на кровь как бойцовую собаку. Он чувствовал себя бешеным зверем, чудовищем не лучше Волан-де-Морта. И сейчас, наблюдая за подругой — лучшей, что была в его жизни — он знал, что не должен упускать этот шанс, даже если он, в лучшем случае, едва способен говорить о чувствах. И, тем более, пытаться их показать. Достаточно того, что он признаёт, что они есть. Даже если он чувствует себя мечом, даже если он чудовище. В конце концов, какое чудовище волнует мнение её жертвы. Возможно, алкоголь придал ему смелости. Или, возможно, её скучающее и при этом недоброе выражение лица в сторону близнецов. Прежде чем она успела влезть в спор, который она при своем упрямстве может даже бы и выиграла, её отвлек именно он. — Гарри? — Не хочешь выйти подышать? Здесь явно… не хватает воздуха. — Ты пьян? Не дождавшись ответа, она снова начала наседать: — Гарри, ты завтра пойдёшь к профессору Снейпу и ты выпил… — Один стакан. — Ты перед матчами с первого курса есть не можешь, а с голоду этот один стакан всё равно, что бутылка… Гарри, почему ты так странно смотришь? Он действительно думал о том, что если Гермиона помнит даже такую мелочь, то возможно у него и будет шанс? Или это просто забота о друге? — Тем более голову проветрить. Она вздохнула, положила книгу на полку, вышла в коридор. Поттер взял её за тонкую руку и потянул к одному заброшенному классу, куда часто уходил, если и не думать, то просто отдохнуть от людей и себя. Помимо очевидного плюса — удалённости, класс имел замок на двери. — О чём ты хотел поговорить? Ой, не поднимай мне тут бровь, я тебя знаю — ты не просто так тут «воздухом решил подышать». — Гермиона, ты… мне нравишься. И я хотел бы, чтобы мы встре… И не… Я… Все слова застряли в горле, встретившись с необычно холодным выражением лица подруги. Поттер не дурак, понимает «нет», когда его даже не сказали. Внутри всё опустилось. — Гарри, я, конечно, понимаю, что девушка, которая тебе нравится, встречается с другим. Это больно и плохо, но я не хочу быть какой-то временной заменой или глупой попыткой вызвать ревность. Он медленно моргнул. Потом ещё раз. Лучше не стало — он понятия не имел о чём говорит Гермиона. — Что? Гермиона что-то ищет на его лице, но явно не находит, хмурится и спрашивает: — Джинни? — А при чём тут Джинни? — Разве ты не… Гарри сначала не находит слов, но потом просто выплёвывает с лёгким отвращением: — Нет. Она мне как сестра. Младшая. Она сестра моего лучшего друга. Подожди, она с кем-то встречается? А Рон в курсе? Гермиона складывает руки на груди и отвечает: — Хорошо, раз ты не в курсе, я тебе ничего не скажу. В её голосе не было ничего, что могло бы дать ответ на его вопрос. Потом, видно, его молчание стало слишком красноречивым, намекающим на желание получить ответ, и тут она явно задумалась — раз он не собирается вызвать ревность у Джинни из всех людей, то… — Не знаю. Я не верю, что я тебе действительно нравлюсь. — Я тебя буквально сожрать готов. Возможно, именно этот ответ продиктован алкоголем. Возможно, от того, что он об этом думает уже целый месяц. Возможно, всё связано и алкоголь просто помог сказать то, о чём он думал несколько месяцев. Но ничего не подготовило его к тому, что Гермиона неверяще фыркнет и скажет: — Докажи. Он делает шаг к ней вперёд, потрясённо улыбается, потому что ответы «сожрать готов» и «докажи» требуют большой смелости. Больше, чем есть у него. Но он практически не думает, берёт её ладошку, аккуратно сжимает мягкие пальчики и шепчет тихо: — Скажи и я остановлюсь. Скажи, если будет слишком, скажи «нет» — я остановлюсь. Просто… «Пожалуйста, ничего не говори», — этого вслух он уже не произносит. Он осторожно тянет её руку к себе вверх, чуть наклоняясь, и в то же время нежно целует ладонь. Он мечтал об этом с тех пор, как эти маленькие ручки взволнованно суетились над его ранами от кровавого пера. Мягко облизывает местечко между большим и указательным пальцем. Расстёгивает манжет на рукаве рубашки и лижет запястье как преданный пес; слегка прикусывает кожу и слышит, как у Гермионы перехватывает дыхание. Он поглаживает ладонь, тонкое запястье, и ждёт когда же услышит «нет». Гарри поднимает лицо и смотрит на огромные зрачки, которые утопили радужку, и на то, как она кусает губы. Но самым важным было одно — она не вырывалась, не говорила «нет». Он подходит к ней ближе, пока тела не соприкасаются в неком подобии объятия, и пока пушистая макушка не оказывается где-то у него под подбородком. Гарри не был высоким, не был и широким, но всё же был выше Гермионы, отчего казался намного больше её. И ему это нравилось, отчаянно. Нравилось, что он мог полностью закрыть её своим телом. Сначала была мысль, что этого хотелось, дабы прикрыть её от какой-либо опасности, но только потом уже пришло жаркое понимание, что его тело полностью накроет её. — Мне нравится твой запах. С ума схожу, не могу даже понять, чем пахнет, но от одного лишь отголоска твоего аромата голова кружится. Иногда готов за ним, как собака, по еле слышному следу идти. Знаешь, даже когда мир абсолютное дерьмо, ты как-то взмахнёшь головой и до меня доносится твой аромат. И я словно попробовал амброзию. Его голос звучал хрипло, низко, даже будто и не его. Она вздрогнула, когда он обнял её, окончательно соединив их тела. — Так хорошо, Гермиона, я бы вечность тебя держал в своих руках. Гарри прижимает губы к красному ушку и шепчет, словно выдавая свой самый главный секрет, который, для действительно знающих, многое расскажет: — Амортенция для меня пахнет тобой. Она дрогнула у него в руках, а он прижал её ещё ближе к себе, ещё крепче. Стало лучше и хуже одновременно. Ощущения буквально взрывали остатки мозга, который едва не уплыл от всего происходящего. Её небольшая грудь прижимается вплотную к его крепкой, и Гарри даже сквозь одежду чувствует как твёрдые косточки лифчика давят ему на кожу, не взирая на слои их одежд. Огонь разливался в сознании, отчаянно хотелось увидеть её кожу, но примерно также он был и насмерть напуган тем, что оттолкнёт Гермиону — напором, страстью, собой. Он одновременно хотел и чтобы она молчала, и чтобы говорила ему что делать. Потому что он хотел всего сразу. Или же послала его, закончив всё на этом. Но Гермиона была молчалива и податлива, мягко гнулась навстречу его рукам, которые гладили её спину. Он наклонил голову и, едва касаясь губами вкусной кожи, поцеловал в висок, щеку, и осторожно в уголок губ. Гермиона приоткрыла губы и он не удержался, почти звериным движением лизнув их. У него перехватило дыхание, голова закружилась, а кровь, казалось, вся ушла вниз. Но он по-прежнему не слышал «нет». Гарри стал облизывать шею в поисках этого магического вкуса, что сводит его с ума уже много месяцев. Расстёгивал её рубашку, облизывал вершины грудей, скрытые лифчиком, и вдруг услышал стон. Громкий, несдержанный. Он вскинулся, впервые заметив последствия её возбуждения — учащённое дыхание, румянец растекающейся по бледной коже. Даже грудь стала румяной. Он чувствовал гордость за то, что стал этому причиной. — Такая красивая, такая сладкая... Я месяцами думал о тебе, представлял это и всё равно это не сравнится с реальностью. Ничто не сравнится с тем, как ты трепещешь у меня в руках. Гермиона не ответила, лишь прикрыла глаза, словно всё ему разрешая. Словно прыгнула в самый глубокий омут и решила не оглядываться. Она будто сознательно молчит. Он дал ей выбор и она полностью замолчала. Даже тогда, когда ему крышу сорвало от того, как она пахнет, какой вкус имеет, если пройтись языком по нежной коже. И это даёт в голову намного сильнее, чем алкоголь. Её мягкость, её подчинение ему. Поттер буквально кожей чувствует, как горячая кровь быстро бежит по венам, отдаёт в виски, буквально заглушая другие звуки, а сердце же уже научилось стучать где-то в глотке. И будто мозгов враз не осталось. Эти чувства на секунду пугают, заставляют ослабить хватку, а он ведь почти набрался смелости опустить руки на её бёдра. Гермиона смотрит на него так растерянно и изучающе, что Гарри совсем замирает и не двигается. — Гарри? У него выдержка не железная. Совсем нет. Он снова наклоняется к ней и кусает за аппетитную ключицу, ловит всем телом дрожь, а затем стягивает ткань мягкого лифчика вниз, оголяя маленькие грудки. Пожар в голове разгорался только ещё больше, он едва дышит, смотрит на грудь, а затем целует шёлковую кожу, шире открывает рот, вбирает как можно больше, и начинает легонько посасывать её соски. Открывает рот до боли, чтобы почувствовать как можно больше. Уже сам не замечает, как ладони оказываются под юбкой, проводят по бёдрам Гермионы и крепко сжимают её попку, прикрытую трусиками, большими пальцами чуть заходя под бельё, а Гермиона стонет очень тихо, и Гарри утробно рычит ей в ответ. Он не ожидает от себя такого, только яростнее вылизывает грудь и оставляет влажные широкие полосы. Соски будто просились ему в рот, и он не может от них оторваться, когда чувствует как тоненькие пальчики зарываются в его шухер на голове, а Гермиона с придыханием говорит: — Тише, Гарри, тише, никто не отберёт. Он замер, когда услышал, как на последнем слове она сорвалась на стон. Если бы он знал, что слышать стоны Гермионы будет так хорошо, что у него от этого аж всё сводит внутри от наслаждения, то давно бы уже это сделал, а на Рона бы болт забил. Рон — ебанавт, если он её не замечал. Впрочем, его потеря. У Гермионы кожа нежная, шёлковая и очень вкусная — так и хочется сожрать. А красные пятна на ней появляются, даже если несильно пройтись зубами, но Гарри сейчас почему-то не хочется оставлять на ней слишком видимые следы. Если раньше он хотел, чтобы на ней были его метки, то сейчас резко осознал, что нет. Пусть всё-таки не видят, не рассматривают её тело. Потому что это только его, и только он будет смотреть. Она сама дала ему это право, когда не сказала «нет», когда позволила расстегнуть рубашку, когда подняла ногу на его бедро, когда сама стала тереться об него. Когда выдержала и его облизывание, и его жадные укусы, которые никак поцелуями не назовёшь. Он отпустил её ногу и бухнулся на колени, утыкаясь носом в мягкий живот, потёрся об него лицом, куснул за аппетитный бок; руки прошлись по ногам в чулочках и стали задирать юбку, но тут Гермиона схватила юбку и начала упираться, будто раздеваться совсем не хотела. Будто хочет оставить между ними хоть какую-то одежду. И в то же время хочет, раз сдаётся почти без боя. Потому что Гарри, оставив юбку в покое, просто ныряет под неё, облизывает незакрытое чулочком местечко — у мягкой ляжки, на стыке между бельем. И практически ловит Гермиону за попку, потому что ноги окончательно её подводят. Гарри это просто офигеть как заводит: её тело отзывчивое, доброе и ласковое к нему, но при этом такое худенькое и маленькое. У пацана там были бы сплошные мышцы, а тут всё такое сладкое и нежное. И вот так обласкав её руки, шею, живот и грудь, ключицы и плечи — он облизал всё, до чего смог дотянуться. Лишь лизнув её бедро, он впервые не мог понять, почему до этого тупил и не пытался то же бедро у неё сразу попробовать. И ведь Гермиона уже дрожала, коленки у неё тряслись и, если бы Гарри не придерживал её за ягодицы, то, наверняка, она бы просто растеклась своим телом по его спине и груди. Он этого отчасти хотел — ощутить её вес у себя на спине. Чтобы она переживала на нём своё удовольствие, в которое он её толкает. Но дело было даже не в чистом потоке удовлетворения, которое исходило от тела Гермионы, не в том, как ему нравилось её облизывать, и даже не в том, как больно у него стоял член, упираясь в брюки, а в том, как сильно от неё доносилось чем-то пряным и сладким, отчего Поттера прошибала резкая дикая дрожь. Он чуял этот аромат, и ему сносило и без того отсутствующие в данный момент мозги. Если бы кто-то сказал ему, как он будет хотеть облизывать какую-то девушку с головы до ног — он бы ни за что не поверил. У него и дрочка-то была делом каким-то странным: он никак не мог понять почему парни в общежитии с ума от этого сходят. А потом всё, будто вселенная остановила свой ход. Просто раз и он будто узнал, что Гермиона должна быть его. И желания пришли самые разные. Но вот он сидит у раскрытых ног Гермионы, а мешающая юбка всё-таки не выдерживает упрямства Поттера и ложится на пол у их ног. Чулок девушки же слегка сполз и на белой коже уже отчётливо краснели его беспощадные укусы. Он тяжело дышал, глядя на мокрое пятно на розовеньких трусиках. Подставляется под маленькую ласкающую ладонь ухом, трётся лицом о нежную ляжку, и жмётся носом как можно ближе к источнику запаха. Но больше всего ему хотелось стащить с неё нежно-розовые трусики и уже поглядеть какой у неё формы там губы, а потом попробовать их на вкус — самую нежную часть её женственности. Хочется просто неимоверно. Но при этом страшно до тошноты — что ей не понравится, что это положит конец и без того хрупким отношениям, которые сейчас держатся на одном слове — «Докажи». А всё-таки думать и сомневаться ему не нравится. Захотел — сделай, потом сожалей. Он никогда особо не думал и не стоит начинать сейчас. В конце концов, он месяцами мечтал об этом. Всё, что реально сейчас хочется — это облизать сладкое местечко. Хотелось этого даже больше, чем кончить. Гермиона упиралась. Мягко, хоть и не говорила «нет», но всё же мялась, сжимала коленки. Вцепилась ему в волосы, когда он укусил за нежную мякоть бедра, побольше захватив мяса широко раскрытой пастью, затем оттянул кожу и с липким мягким чпоком отпустил — на бедре тут же расползлось ярко-красное пятно сильного засоса, а Гермиона громко вскрикнула, поспешно зажала себе рот, но даже так оттуда донёсся довольный вскрик. И вот так она упустила момент, когда Гарри выпрямился, подсадил её на парту, рывком стащил с неё трусики и, резко подавшись вниз и сразу вперёд, подхватил её под едва разведенные колени и ягодицы, закидывая женские ножки себе на плечи. Таким образом она почти села ему на плечи, лишь слегка упираясь в парту. Гермиона, так и не убрав ладонь ото рта, испуганно вскрикнула, что-то промычала, но было поздно: Гарри был там, где хотел. Уже провел языком между её нижних губ, слизывая выступившую смазку. Открывал языком складки, посасывал их поочерёдно, пока, наконец, не облизал посередине. Лаская каждую складку, он собирал языком каждую каплю жидкости, как доказательство, что это он сделал это с ней. Гермиона над ним тряслась, её ноги елозили по его спине, одна рука крепко сжимала его волосы, то ли в попытке оторвать от своего тела, то ли прижать покрепче. Её бедра сжимали его голову. Звуки прорывались сквозь прижатую ко рту ладонь, а его трясло: крепкие пальцы дрожали, сжимали упругую попу, а от вкуса он буквально сошёл с ума. Гермиона что-то пищала сквозь пальцы, явно возмущаясь, но у него словно пропал слух, единственное что он отчётливо слышал — это свой пульс, который грохотал камнепадом у него в ушах. Гермиона краснела от смущения даже ягодицами, но Гарри находил это больше милым и возбуждающим. Ему хотелось её укусить, хватануть зубами за влажную губку, но он понимал, что вряд ли ей это может понравиться. Вместо этого он заметил новую цель — возбужденные губы раскрылись и он увидел как нежная дырочка сжалась, словно в поисках его члена. Это было самым красивым зрелищем, что он видел, поэтому он осторожно, как мог, прижался языком краям дырочки, а затем проник внутрь, раздвигая упругие стенки. Раздвинул что-то внутри Гермионы, что сочилась пряной тяжёлой сладостью ему на язык и, которая, потекла ещё сильнее от его движений. Он глотал её сладкий сок так, что перехватывало горло, а член каменел и болезненно пульсировал. Гермиона приглушенно стонала и в её стоне слышалось его имя, пока что-то не брызнуло ему струёй в лицо. Он быстро прижал туда рот, глотая и засасывая, её стон же превратился в крик. Гермиона изо всех сил обняла его шею и плечи ногами, прижала его голову двумя руками к её сокровенному месту и сладко кричала. Мир словно потемнел, его оргазм прокатился по нему сам, отчего он еле сумел остаться на ногах с Гермионой на своей спине. Она будто почувствовала, хотя почему и нет, что он затрясся как припадочный. Гермиона легла на парту, а её ноги по-прежнему висели в воздухе широко раскрытые при этом. Она лежала на этой парте расхристанная, заласканная; красные пятна покрывали бледную кожу, все бёдра были мокрые, но она была при этом такой красивой, словно осквернённый демоном ангел. Он только что стыдно кончил, лаская её языком, даже не раздеваясь, даже ширинки не расстёгивая, но чувствовал, как шевелится его член, глядя на такое зрелище. — Я не смогу. Она с трудом сфокусировала взгляд на нём, но промолчала, будто говорить для неё всё ещё было подвигом. Гарри смотрел на неё, на свою личную богиню и понимал, что всё, баста. Тщательно воспитанный монстр только что познал мир и любовь. И он весь мир сожжет, чтобы она была его. — Не смогу без тебя. Ты зря мне всё это позволила, теперь я никому тебя больше не отдам. Никто на тебя не посмотрит. Ты будешь моей. Страсть в голосе намекала на то, насколько он сильно сходит с ума сейчас. Её глаза чуть-чуть расширились. Видно до Гермионы дошло, а может доходило где-то в процессе, что когда он так облизывал каждый участок кожи, то словно поклонялся её телу. Потом что-то мелькнуло в её хитрых глазах и она произнесла: — Хочу почувствовать твоё тело на мне. Голое тело. Меня раздражала твоя рубашка. Он облизнул свои мокрые губы, которые были всё ещё в её смазке, и стал расстёгивать свою рубашку. Гарри специально до этого не раздевался. Боялся, что сорвётся. Боялся, что едва снимет штаны, то трахнет её, не обращая внимания на «нет» и её трепыхания. Он не хотел так. Он, как и желал, оказался совершенно голый. Подошёл между её раскрытых ног, будто оставленные в таком виде как приглашение ему. Гермиона смотрела на его мокрый пах, на член, что снова был возбуждён и дёргался под её взглядом. — Ты уверена? Я не… Я знаю, что я сказал, но я не смогу. Не смогу остановиться. Он честно признался в том, что не мог себя контролировать.