☆☆☆

уанслер давно не смотрит в окно. в каждой комнате он завесил их плотными шторами, особое внимание уделив своей спальне – подоконник покрылся толстым слоем пыли. гораздо приятнее видеть уменьшенный город на собственном столе: глядя на здания, умещающиеся в ладони, уанслер чувствует власть, гордость, спокойствие. а за шторами – затянутые смогом улицы, высокие трубы заводов и рекламные плакаты с его лицом; на горизонте еле виднеется лес, редеющий без остановки. настолько впечатляюще, что становится не по себе: кажется, будто в любой момент небоскрёбы рухнут, как карточные домики. уанслер встаёт из-за стола, выходит из комнаты и медленно шагает по коридору. с каждой стены на него смотрят пары собственных глаз, и он невольно замирает, чтобы получше разглядеть один из портретов. кажется, этот повесили совсем недавно. идеально выглаженный костюм, лицо без единого изъяна, холодно-уверенный взгляд, а сверху – надпись: «слишком велик для провала». уанслер долго стоит, задрав голову, и вчитывается в эти слова. разглядывает собственное лицо, препарирует каждую деталь и, будто сверяясь, касается своей щеки. он растерян. изображение на стене кажется подделкой, словно его лицо надели на кого-то другого. кого-то, с кем каждый вечер ужинает семья; кого-то, зарабатывающего миллиарды и даже больше; кого-то, кто слишком велик для провала – это любимая фраза мамы с тех пор, как она переехала сюда. само собой, портреты были её идеей. изабелла развесила их повсюду со словами гордости, однако, походив пару дней под пристальными взорами, полными величия, – уанслер никогда не видел такого в зеркале, – сразу понимаешь: это напоминание, контроль и даже приказ. от этой мысли уанслер вздыхает и смотрит на часы чуть выше портрета. время ужина. /// взгляд уанслера привычно опущен в тарелку. он ковыряется вилкой в еде, нарушая неловкую тишину еле слышным скрежетом фарфора. — приятного аппетита, уанси, — мать пихает сыновей локтем, и те вразнобой повторяют её слова. тётя с дядей делают то же самое. изабелла улыбается своей неподражаемо-пластиковой улыбкой, и уанслер заранее знает, что она хочет сказать. — как прошла сегодняшняя встреча? — она неотрывно смотрит на младшего сына в ожидании ответа, и тот ощущает почти физический дискомфорт. аппетит пропадает. — знаешь, её пришлось перенести, — уанслер нервно улыбается и, устав изучать свой ужин, слегка поднимает взгляд. тётя что-то шепчет мужу, от чего тот устало вздыхает. его братья хихикают, издеваясь над едой в своих тарелках. мама недовольно хмурит брови. — опять? уанси, ты же понимаешь, как нам нужна эта сделка, — уголки её губ снова растягиваются в улыбке, чтобы скрыть раздражение. — если мы продолжим вырубать деревья настолько медленно, всё пойдёт под откос! покупатели хотят больше, нам надо расти, — изабелла пристально наблюдает за эмоциями уанслера, и ему приходится снова опустить взгляд. — я знаю, но если вырубать слишком быстро… — перестань уже говорить эти глупости, — приторная улыбка исчезает с лица матери и в одно мгновение сменяется жалобным разочарованием. — разве так управляют бизнесом? ты должен уметь принимать правильные решения! он пытается подобрать слова и нервно сминает салфетку, а остальные за столом мгновенно притихают, как по команде считывая настроение изабеллы. уанслер совсем не глупый. он понимает, что лес попросту не успеет восстановиться; понимает, что этот контракт – билет в один конец. но сам конец представляется с трудом. вместо него – размытые пятна и белый шум, перекрывающий все мысли, так что уанслер предпочтёт вырубить все деревья на планете, лишь бы как можно дольше не знать, чем всё закончится. — я договорюсь на завтра, — тихий голос почти сливается с шелестом салфетки. он с надеждой поднимает глаза, как дрессированная собачка в предвкушении награды. — другое дело! я так тобой горжусь, — с довольным видом изабелла треплет его по голове. мягкий, ласковый жест сильно контрастирует с грубостью её рук, но разве уанслера это волнует? — обожаю этого парня! — дядя хлопает его по плечу, а тётя криво улыбается – она изображает гордость хуже всех. лучше получается даже у братьев, которые, кажется, вот-вот подерутся едой. а уанслер растворяется в этом, с улыбкой слушает похвалы и без конца говорит спасибо. он ест медленнее всех, стараясь растянуть ужин и забыть об узком коридоре в огромную спальню, где даже мысли отдаются эхом. /// здесь нет ни единого портрета – невозможно уснуть, сгорая от стыда перед самим собой. уанслер надеялся хотя бы тут избавиться от пронзающе постоянного взгляда, но сама спальня будто усеяна множеством контролирующих глаз: они – под обоями, в подушках и за приоткрытой дверцей шкафа, между пиджаком и парой зелёных перчаток. окружив уанслера четырьмя стенами, комната внимательно следит, а колонны, уходящие высоко в потолок, вот-вот сомкнутся на его шее удушающим, винящим чувством несоответствия. уанслер лежит на кровати, переводя дыхание. его рука скользит по тумбе и гасит ночник, последний источник света. темнота обезоруживает комнату. он выдыхает и закрывает глаза. безжалостный поток мыслей тут же заполняет голову: каждая из них впивается в мозг жгучей, пульсирующей болью, а спутанные обрывки сегодняшних фраз, жестов и решений будто нарочно пытаются задеть за живое, вытеснить сон и заменить его собой. уанслер жмурится в попытке абстрагироваться. на ум не приходит ничего кроме колкой, противной вины – глупой и бесполезной, вечно встающей на пути. она укоризненно давит где-то в груди, сжимается комом в горле и неприятно щиплет в глазах. испугавшись внезапной слабости, уанслер судорожно начинает считать – может, получится отвлечься на быстрый стук собственного сердца, нарушающий тишину? то ли дело в усталости, то ли ему просто повезло, но это срабатывает. вскоре сбивчивый всплеск эмоций отступает, позволяя расслабиться и наконец задремать. в полусне сердцебиение кажется монотонными ударами падающих деревьев. /// как только тяжёлые двери распахиваются, уанслер медленно выходит наружу. голова приподнята, на лице – самодовольная улыбка: пластиковая, почти что мамина. она наверняка жутко гордится, наблюдая за ним из окна своей спальни. эта мысль придаёт уверенности, немного унимает дрожь в руках, и уанслер сдерживает желание обернуться: он боится, что заветное окно встретит его лишь плотно закрытыми шторами. меньше чем через минуту уанслер садится в машину. он всегда просит приезжать заранее и парковаться поближе, но на самом деле это сложно назвать просьбой: уанслер уволил пару водителей, которых приходилось ждать. он говорит, что просто ценит своё время и не хочет платить безответственным людям (тем, которые вынуждают его стоять на улице, смотреть по сторонам и встречаться взглядом с прохожими; слушать вездесущую рекламу самого себя и без конца кашлять от раздирающего горло воздуха). уанслер садится, хлопая дверцей, и сразу утыкается в лежащую рядом газету. окружённый оконными стёклами, он до последнего игнорирует их, ведь город снаружи переполнен слепым, почти болезненным обожанием. всемнужки цепляют взгляд яркими пятнами, гигантские фабрики с дымящими трубами мастерски прикрываются пёстрыми вывесками и повсюду, словно в продолжение глазастых коридоров, уанслер видит себя. внимание, признание, любовь – заветная мечта, которая стоила любых жертв и казалась недостижимой, – теперь обернулась укоризненным вопросом: ты и правда этого достоин, притворяясь человеком с портрета? на встрече он будет держаться уверенно: неторопливо выпьет кофе, обсудит пару деталей и без тени сомнений подпишет контракт. может, даже согласится отпраздновать, если сумеет убедить себя, что это хороший повод. дома уанслер будет много улыбаться, слушая бесконечные похвалы и слова гордости. наверное, не удержится и заплачет в собственническо-крепких объятиях мамы (разумеется, слезами счастья). ночью он почти не будет спать, а утром, за завтраком, изабелла намекнёт о том, как дорого обходится утилизация отходов: «не проще ли сливать их в никому не нужную речку, уанси?» пройдёт совсем немного времени, – может, пара месяцев, – прежде чем он увидит падение последнего дерева; тогда шторы сменятся плотно прибитыми досками.