Чистилище

      Крики, вокруг столько криков, столько голосов, и все они повторяют его имя. Все они обвиняют его. Он рвётся вперёд, и его ноги вязнут в земле, в месиве из золотых листьев и крови. Он падает, переворачивается, пытаясь встать, и видит небо. Но это не небо Лесов Вечной Песни. Это небо Ледяной Короны.              Бурдальд открыл глаза и с хрипом втянул в себя воздух. За полуразрушенной стеной руин глухо простучал копытами неживой конь. Ледяной ветер рванул потрёпанное знамя на древке и бросил Бурдальду в ноги снежную пыль. Небо Ледяной Короны смотрело на него, натянув на себя беспросветные серые облака.       — Опять? — спросил кто-то рядом.       Бурдальд повернул голову.       Другой рыцарь смерти сидел, привалившись к противоположной стене, вытянув ноги в почерневших от времени, крови и грязи латах.       Бурдальд не стал отвечать.       Рыцарь смерти усмехнулся и протянул ему кружку с водой.       — Здесь всем снятся паршивые сны, — сказал он.       Будральд взял кружку у него из рук и глотнул холодной чистой воды. Рыцарь больше ничего не сказал, завернулся в плащ и так и заснул сидя, уронив голову на грудь.              Время тянется бесконечными морозными сумерками, пока ночь не набрасывает беззвёздное покрывало, скрывая пепельный свет дня, а потом лишённый солнца рассвет пробивается из-под полога, и настаёт новый день. Бурдальд не всегда отличает ночь ото дня и сон от яви. Он рвётся вперёд, и его ноги вязнут в снегу, он падает и на какой-то миг видит золото листьев и небо, синее, как вода северного моря — а в следующее мгновение белёсые копыта взрывают снег в сантиметре от его головы, он слышит крики, лязг мечей и язык мёртвых, и снова небо Ледяной Короны над ним гонит свои облака. Он поднимается и идёт вперёд, и его вина обращается в ярость. Ветер бьёт ему в спину, и тени сгущаются вокруг, будто он снова может скользить через них, чтобы нанести смертельный удар. Но они больше ему не нужны. Он сам — тень, и смертельный удар в его руках.              Бурдальд выплеснул остатки воды из кружки, поставил её на камень и вышел, поёживаясь, во двор. В поздних сумерках синее пламя жаровен бросало отблески на серые стены и зажигало искрами твёрдый наст. Бурдальд протянул руки к огню и потёр закоченевшие ладони.       Рыцарь смерти, эльф, такой же молодой, как и он, на всём скаку ворвался во двор, осадил коня и, не дожидаясь, пока тот остановится, выскользнул из седла, пробежал по инерции несколько шагов и подошёл к Бурдальду.       — Что, опять? — спросил он, скинул латные перчатки и тоже протянул руки к огню.       — Ой, только ты не начинай, — ответил Бурдальд.       Рыцарь усмехнулся, и Бурдальд, глядя на него, усмехнулся в ответ.       — Райн, ты что это, заботишься обо мне? — язвительно спросил он.       Райн развёл руками и закатил глаза.       — Тьма упаси, — возразил он. — Ты просто достал меня.       — И ты скакал во всю прыть, чтобы сказать мне это? — поинтересовался Бурдальд, и Райн коротко рассмеялся. А потом надел обратно перчатки, хлопнул Бардальда по плечу и сказал:       — Тебе бы перестать винить себя, Бурд. Прошлое в прошлом, и...       — ...завтра будет новый день, — закончил за него Бурдальд и махнул рукой. — Свежо предание.       Райн вдруг посмотрел на него серьёзно и негромко добавил:       — Здесь каждому есть в чём себя винить.       — Но не каждый заслужил свою вину до смерти, — резко ответил Бурдальд.       — Какая разница? — пожал плечами Райн.       Бурдальд не ответил, Райн вздохнул, ещё раз хлопнул его по плечу и ушёл.       Для Райна нет разницы, Райн полон ярости и злого веселья, Райн нагрешил за десятерых с тех пор как закончил свою безгрешную, почти детскую жизнь послушника храма. Райн ощущает свою свободу, как свежий морозный утренний воздух, и упивается ею. Райну иногда снятся сны, от которых он просыпается в холодном поту, сны о времени, когда Ледяная Скорбь владела им. И никогда — о времени до. Словно его и не существовало.       Бурдальд ощущает свою свободу, как камень на шее. Он думал, что здесь, на этой неживой земле, будет легко, что здесь воспоминания истлеют, как клочок старой обветшавшей ткани, как саван на теле мертвеца. Но этого не случилось.              Бурдальд закрывает глаза и снова видит всё тот же сон — каждый раз с тех пор, как вернулся в Леса Вечной Песни и нашёл то, что осталось от его семьи. Он боялся, что они не примут его из-за того, чем он стал, но они отвергли его не поэтому. И он понимал.       Он помнил ликование того дня, возбуждение от мысли, как он покажет всем, чего стоит — маленький брат, которого оставили дома, словно сторожевого пса, когда старший брат отправился отвоёвывать свою землю у мертвецов. И Бурдальд скользил среди теней, невидимый и неуловимый, как ему казалось, стремясь нагнать отряд и там, в самом пылу сражения, появиться в блеске своей одарённости и отваги. Каким невыносимо глупым это казалось теперь.       Он не знал всех деталей. Не знал пути, целей, не представлял себе чудовищную мощь Плети, как знал её теперь. Он нагнал отряд — да вот только привёл за собой больше врагов, чем тот мог одолеть. Не таким уж он был незаметным, скользя между деревьев от тени к тени, сливаясь с ними и думая, что никто не нападёт на его след. Глупый маленький брат, жаждущий признания и славы. Неживые глаза следили за ним, и смерть шла за ним по пятам.       Он успел понять, что натворил, но слишком поздно. И он осуществил свою мечту — выкрикнул о себе на весь свет, вспыхнул среди криков, грязи и крови, свидетельствуя миру свою отвагу, и враги, которых он привёл за собой, отвлеклись на него, давая его брату и отряду шанс спастись.       Бурдальд сделал всё, что мог, чтобы исправить свою ошибку. И он умер в тот день — но умер, зная, что искупил вину.       С этим сознанием он жил, пока не вернулся домой и не понял, что всё это ложь. Не было никакого искупления. Он спас лишь немногих и потерял куда больше, чем думал все эти годы. Он не обменял свою жизнь на их. Он лишь бессмысленно добавил свою смерть к десяткам других. И среди этих смертей, с которыми рыцарь смерти, повидавший на своём веку куда больше, мог смириться, которые мог пережить и забыть, была одна, разбившая вдребезги его мир.       — Уходи, — сказал отец. — Тебе не рады здесь и никогда не будут рады. Думаешь, твои новые грехи покрывают старые? Думаешь, ты стал чудовищем? — И его голос зазвенел от ярости. — Ты был им. Ты был им до того, как душа покинула твоё тело. Мне плевать, какие ужасы ты творил после этого. Ты проклят не за них. Ты проклят за тот день, когда твоя глупость, твоё безрассудство убили твою мать. Убирайся!       Брат защищал его, говорил, что Бурдальд погиб, пытаясь всё исправить, но отец не хотел ничего слушать. И Бурдальд понимал.       Теперь он закрывает глаза и видит всё тот же сон. Видит день, когда умер и был рождён из крови и криков, из безрассудства и отваги, из бессмысленной жертвы, когда небо Лесов Вечной Песни стало чужим для него, подёрнулось дымкой, а когда она рассеялась — за ней было небо Ледяной Короны.              Райн откинул седые волосы с лица и наскоро связал их в пучок.       — Ну что, всё по плану? — спросил он.       Бурдальд молча стоял рядом, покусывая губы. Он делал это безотчётно и замечал, только когда капли крови начинали смешиваться со слюной, давая горьковато-солоноватый привкус во рту.       — Бурд?       — Да по плану всё, — наконец ответил он. — Ты идёшь вперёд, я иду вперёд, крошим всё, что попадается на пути и выполняем задание.       Райн скроил приторно-умилённую гримасу.       — За что я тебя люблю.       — Ты меня не любишь, — поправил его Бурд.       — Откуда тебе знать? — парировал Райн.       — А что, ты меня любишь? — поинтересовался Бурд.       — А я ещё не решил, — безмятежно ответил Райн.       Пару мгновений они смотрели друг на друга, а потом расхохотались.       Они знали друг друга всего несколько месяцев, их ничего не связывало, и это было легко. Они были чем-то похожи — Райн тоже был прямолинейным, вспыльчивым и язвительным, и Бурду в нём это нравилось, хотя часто чужая вспыльчивость только бесила его. Но с Райном они скорее бесили других, вечно оказываясь на одной стороне.       Райн нацепил шлем, и Бурд надел свой.       — Ну, — сказал Райн, и его голос под шлемом прозвучал кровожадно и глухо, — погнали.       Бурд достал мечи и побежал вперёд. Их заметили сразу, но это уже было неважно. Райн выкрикнул заклинание на языке мёртвых, и призрачные кости закружились вокруг него, а алые руны окрасили снег под его ногами.       Бурд взмахнул мечами — и его окутал снежный буран.              Одна война, другая, третья; одна сторона, другая, снова та... Бурдальд идёт с одной войны на другую, перешагивает черту за чертой, и границы размываются, теряют смысл. Он несёт с собой свою вину и свою ярость, и они смешиваются, кипят, словно ядовитое зелье на огне, чей пар отравляет всё вокруг. И Бурдальд рвётся вперёд, оставляя сознание позади, растворяясь в жажде крови, в ярости, в собственном крике, в бешеном неистовстве мертвеца, и Райн смеётся рядом режущим, злым, резонирующим смехом, и Бурдальд смеётся в ответ, рассекая воздух и плоть ледяными клинками, скалится, кривя окровавленные губы, и кричит, вторя голосам в своей голове, пока они не затихают, заглушённые его яростью.       Но они возвращаются. Всегда возвращаются. И настаёт день, когда Бурдальд понимает, что они не уйдут.              Райн, тяжело дыша, опустился на огромный валун, бросил рядом топор, обтёр лицо снегом и принялся перевязывать растрепавшиеся в бою волосы. Бурд закинул клинки за спину и сел рядом.       — Полегчало? — спросил Райн.       — Ага, — ответил Бурд и потянулся. — Всегда хорошо после боя. А тебе?       — А мне вообще всегда нормально, — пожал плечами Райн.       Бурд хмыкнул.       — Райн, тебя вот вообще ничего не напрягает, да? Ничего не гнетёт?       — А что меня должно напрягать? — Райн обернулся к Бурду.       — Ну, знаешь, — язвительно ответил Бурд, — вечное проклятие, грехи, всякие там, как говорят паладины, "невообразимые мерзости", что мы творили. Ты творил мерзости?       — В изобилии, — с готовностью подтвердил Райн.       Иногда Бурд поражался Райну. Будто это не он бродил по ночам, не в силах уснуть, потому что во сне к нему выстраивалась очередь из тех, кого он убил. Иногда Бурд завидовал ему. Он хотел бы уметь так же забывать.       — Ну и как ты с этим живёшь? — спросил Бурд.       Райн беззаботно пожал плечами.       — Наши грехи не искупить, — сказал он. — Не стоит и пытаться.       Бурд усмехнулся.       — Так просто?       — Так просто, — неожиданно резко ответил Райн и поднялся. — Мне надоел этот разговор. Идём.       Бурд смотрел ему вслед — мальчишке, который был, возможно, даже моложе его самого, рыцарю смерти, который ничего не забыл. Бурд ошибался, думая так. Райн не был таким безразличным, весёлым и злым, каким хотел казаться. Он был потерян. Он просыпался по ночам от собственных криков, а при свете дня пил свою свободу до дна, жадно, как умирающий от жажды, и никогда не мог насытиться. Он бежал от своей вины, так же, как бежал от своей Бурд. И куда это его привело?       Голоса в твоей голове никогда не замолчат, как бы быстро ты ни бежал.              — Райн, — тихо зовёт Бурдальд, и Райн открывает глаза и садится, глядя на него снизу вверх.       Бурдальд стоит у его койки в палатке.       — Я ухожу, — говорит Бурдальд.       — Куда? — сонно спрашивает Райн.       Бурд пожимает плечами.       — Не знаю. С этой войны.       — На другую, что ли? — насмешливо спрашивает Райн.       Бурд ухмыляется.       — Скорей всего.       Райн вздыхает и потирает тыльной стороной ладони глаза.       — Чего ты удумал-то опять?       — К чёрту всё, — с чувством говорит Бурд. — К чёрту эту войну, эти сны, воспоминания, я не знаю, кто я, Райн, и где моё место. И мне это надоело. Здесь у нас была цель, больше её нет, Артас мёртв. Я возвращался сюда, потому что не знал, куда ещё идти. А теперь я собираюсь, мать её, жить свою жизнь, как хочу.       — Наконец-то, — говорит Райн, и Бурд смеётся.       — Хочешь со мной? — спрашивает он.       Райн смотрит на него внимательно, ещё щурясь со сна. А потом качает головой.       — Не знаю, Бурд. Моё место здесь. Но, может, когда-нибудь.       Бурд понимает. У каждого из них свои цели и свои грехи. И, может быть, даже весёлый и безжалостный Райн хочет их искупить.       — И ты не будешь скучать?       — По тому, как ты будил меня среди ночи? Нет, дружище.       Бурд толкает его коленом и Райн смеётся хриплым резким смехом.              Эта земля благосклонна к нему, благосклонна к мертвецам. Земля живых отвергла его. Но она велика, гораздо больше, чем Леса Вечной Песни. Есть зелёные чащи и скалистые горы, и тёплые южные моря, и туманные острова, и, может быть, где-то небо не одето холодными серыми облаками и если поднять к нему глаза, оно будет синим, как вода северных морей.