Часть 1

      Выходя из аэропорта, я попадаю в дивную фантасмагорию, где вокруг плавают розовые кирпичи и медленно бродят огни затесавшегося в траве Лэ-Пон-Жюмо, когда пролетаешь по автомагистрали Бланьяка.       И тебе кажется, что ты под приходом.       Ну вот ты и правда пришла же.       Когда за тобой бежит впопыхах пучеглазая луна, серебрится, колобродится, по-дружески в сердце колется, по-доброму смеётся и оставляет тебя на мрачной заре, когда ты вылезаешь из маленького такси и направляешься в излюбленный Batiment H. И он стоит величаво, скромно, может, даже немного гордо, словно я когда-то три года назад, на холме зефирного Жолимона, и затуманенное сердце замирает, когда поднимаешься по лестнице на первый этаж, украшенный картинами и непривычным умиротворением, вытаскиваешь знакомый ключ из почтового ящика, и сердце пронзительно кричит, истерично бьётся: Tes jolis monts à Jolimont me manquent.       И эта строчка поэтично пьётся вместе с припрятанной бутылкой rosé, которую хозяйка всегда ставит в холодильник.       И ночью не спится и не спиться. Балкон смотрит на заспанный город презренно с равнинной выси, слегка чванится и кичится надо мной, над ними, на мои крупные синяки после перелёта и горьких слёз; может, даже покуривает и некультурно стряхивает пополнившуюся пепельницу на простенький бордюрчик.       Когда Жолимон безропотно au saut du lit , я смотрю в белёсый потолок и тяжко вздыхаю.       Я люблю.       Тебя.       Себя.       Нас.       Я прохожу мимо золотых вывесок и читаю их так легко и просто, что даже не верится, что мне приходилось его постоянно одёргивать, чтобы он помог вывести слово из этой вереницы полупустых звуков и медных букв.       Докуривая злосчастную Fumer Tue , я смотрю, как солнце вновь начинает выливаться охристой медью на зеленцу Jardin Japonais .       Мой голос рвётся, как тонкий голос, когда пытаешься вырвать его из груди упрямой расчёской, да не выходит.        Мой голос запечатан в недавно закрывшемся chez Tonton , вылился вместе с бадьёй испортившегося пастиса, лопнул гноем на моём сердце.       А вот проплывает маленькая лодочка под блеском розово-кирпичной акварели старого города, пожужживая под ногами набережной.       У меня нет к тебе неприязни, лишь горсточка прощения, которую я развею прахом над Гаронной. Вся жизнь моя — Медуза Горгона; каменная и патлатая.       Я сижу на террасе, глотаю пыль и кофе, смотрю, чуть щурясь, сквозь очки на домишечко напротив — и больше ничего не ёкает. В кармане прозяб блестящий евро.       Я делаю фотографию на память — точно как и тогда, три года тому назад, когда нерасторопный мальчишка, которого ты поймал чуть ли не за руку, сфотографировал нас — таких влюблённых и глупых.       Захожу в сообщения — там пустошь и горькое «prend soin de toi ». Отправляю фотографию с припиской «take a picture and send it back to someone you used to know» — и тут же блокирую. Мне хватает много смелости и сил дрожащих пальцев.       Знаешь, Порко, ты не стесняйся, вспоминай обо мне иногда, там, в Тулузе.