***

      Хан Джу Вон не возлагает пустых надежд. Никогда и не при каких обстоятельствах. Он привык и не надеяться, что всё пройдёт с точностью, как он запланировал. Джу Вон всегда и во всём привык всецело пологаться лишь на себя и иногда, когда совсем сил не остаётся, на Дон Сика. Джу Вон не возлагает пустых надежд и сладких ожиданий, только если это не касается Дон Сика.       Джу Вон ненавидит когда всё идёт не так, как он себе это представлял. Джу Вон ненавидит, когда к нему кто-то прикасается. Джу Вон не собирается отступать от своих принципов, до тех пор, пока это не коснётся Дон Сика.       «Не иди со мной ко дну, только потому что в жизни не всё гладко...»       Эта фраза уже давным-давно поселилась на затворках его сознания и постоянно проигрывала в нужные моменты словно старое радио с помехами. Она противоречива. Она одно сплошное противоречие. Джу Вон всегда мечется от одного выбора к другому, и в итоге выбирает Дон Сика, хоть и не сознательно.       Ну, не то чтобы он собирался, но... уж так вышло, прости, Дон Сик. И не то чтобы Джу Вон был совсем против, он очень даже «за». Всеми руками и ногами.       Хан Джу Вон никогда не сдаётся и идёт до победного конца, чего бы это не стоило, однако в этот раз он опустил оружие и отбросил в сторону броню, открывая сердце. Обнажая душу. Да, он пылко отрицал всё, что всячески связывало его с этим мужчиной, но в какой-то момент — когда сердце не в силах больше сопротивляться станцевало свой лучший танец именно для него — он сдался, он опустил руки.       У Хан Джу Вона всё в очередной раз пошло наперекосяк. Джу Вон ненавидит себя за свою слабость в лице Ли Дон Сика, которой он не в силах противостоять. Потому что его сердце всё бьётся и бъётся, точно грудную клетку разорвёт. Джу Вон терпеть не может все эти телячьи нежности, но рядом с Дон Сиком всё кажется таким правильным, что он не в силах противостоять своим чувствам, тому что хочется.       Именно поэтому он сейчас поступает так опрометчиво...       Неожиданно даже для самого себя, Джу Вон мягко хватает напарника за предплечье, останавливая. Дон Сик сначала замирает —большой палец успокаивающе гладит его напряжённую руку через рубашку. По телу бегут мурашки от столь приятных и нужных именно в этот момент прикосновений, но вида мужчина не подает, хоть ему и нравится пусть совсем мимолётная, но близость с этим невыносимым мальчишкой. Он оборачивается через левое плечо и больше не двигается, просто смотрит на Джу Вона, выжидая ответа (или продолжения его действий, как знать).       — Дон Сик... — тихо шепчет Джу Вон, глядя ему прямо в глаза. Он боится спугнуть, боится сказать лишнего. А обычно шабутной и острый на язык офицер Ли пугает его до коликов в животе своей спокойной реакцией. И парень просто смотрит. И ему нравится. Нравится смотреть в эти бездонные, полные безумия и отчаяния глаза. Глаза, что кричат о помощи.       Джу Вон как никто другой знает, о чём молчат эти глаза: Дон Сик потерян, его поглощает чувство вины, он не может себя простить. Его настойчиво преследуют тени прошлого, что так и норовят затянуть его за собой в бездну. В кромешную тьму. Только Ли Дон Сик и без этого давно там находится. Там он оставил свой здравый рассудок, там он оставил всего себя, там он потерял большую часть своей души. Там он потерял практически всю свою жизнь и застрял в этом дрянном городке, снедаемый воспоминаниями и людьми.       Дон Сик переносит взгляд на руку парня, — молодой человек внутренне недовольно стонет, не желая разрывать зрительный контакт, — а затем резко поднимает глаза на Джу Вона и его губы медленно растягиваются уже в привычной улыбке-усмешке.       — Что с тобой, инспектор Хан? Это на тебя не похоже, — он коротко кивает в сторону его руки, и с искренним удивлением наблюдает за тем, как пальцы начинают крепко сжимать ткань, невесомо, совсем незаметно перетягивая его на свою сторону.       Хан Джу Вон молчит и только смотрит. С немой мольбой в глазах — он не хочет, чтобы напарник уходил вот так внезапно, не дав ему закончить. Его пальцы начинают мелко дрожать — парень сильнее стискивает лёгкую материю и тянет Дон Сика на себя уже более настойчиво.       — Дон Сик... — только и срывается с его губ, когда улыбка мужчины становится безумной и даже немного устрашающей, — подожди. Не... не уходи сейчас. Мы ведь... я не договорил.       Дон Сик смотрит на него неотрывно и с вызовом. В глазах пляшут озорные огоньки, а улыбка играет безумием сильнее обычного.       — Инспектор Хан, на тебя это совсем не похоже. Не любишь изменять себе, но сейчас обращаешься ко мне так, словно мы с тобой старые, добрые знакомые, что не раз соджу пили вместе, — начал мужчина, посмеиваясь. Он осторожно накрывает своей ладонью дрожащую ладонь Хана и без особых усилий скидывает её с себя.       Молодой человек разочарованно смотрит на Дон Сика, сжимая руки в кулаки, закипая от того, насколько точно поддели его слова напарника.       Он и сам бы рад был понять, почему он так поступает. Делает то, что ему совсем не свойственно и что ему противно делать в повседневной жизни. Прикасается к другому человеку самостоятельно, более того, позволяет кому-то прикасаться к себе без малейшей капли сожаления. Но Дон Сик не «кто-то», Дон Сик — это Дон Сик, это напарник, которому он всецело доверяет. Возможно кто-то гораздо значимый, чем просто напарник.       Ли Дон Сик смётся — то ли с реакции Джу Вона, то ли с неожиданности происходящего — как умалишённый, и пока парня передёргивает, подходит немного ближе и продолжает говорить:       — Это по моей части. Перестань отбирать у меня то, что по праву принадлежит мне. Только мне можно так с тобой обращаться. Ты же знаешь, я сумасшедший, — и как бы в подтверждение этих слов он посылает такую сумасшедшую улыбку, что Хан невольно сглатывает. Но отнюдь не от страха. Он видит в этом действии столько боли и страданий, что ему становится горько от того, что он ничего не может сделать. Его не восприняли всерьёз, ещё бы, он и не сомневался в этом... Но отступать он не собирался.       — Нет, это не так. Ты не сумасшедший, — молодой полицейский пятится назад, уверенно заявляя об этом. Словно боится того, как может отреагировать мужчина на его слова.       Ли Дон Сик делает шаг в его сторону, а он шаг назад. Идти на попятную нет смысла, да и Джу Вон не собирается трусливо отступать. Потому что знает, что Дон Сик не сумасшедший. Его сломали, его заставили стать таким, ему пришлось принять свою участь и отыгрывать роль, которую ему услужливо вручили другие люди. Он знает это, потому что сам находится в ловушке.       Дон Сик медленно наклоняет голову на бок и снова ухмыляется. Широко. Удовлетворённо. Пугающе.       — Ты должен боятся меня, Хан Джу Вон. Я — монстр. Ты имеешь дело с действительно опасным монстром, — мужчина чётко отделяет одно слово от другого; его голос спадает на волнующий душу шёпот. Он делает решающий шаг, и вот Джу Вону действительно некуда деться — он прижат к стенке в полицейском участке.       Сердце отчаянно разбивается за грудью словно птица, трепыхающаяся в предсмертной агонии. Ему становится стыдно от одной лишь мысли, что Дон Сик может услышать, как бешено стучит его сердце. Услышать и понять, как он на него реагирует. Ибо он для него странная зависимость.       Нависнув над парнем, Дон Сик заговорщически шепчет:       — Убегай от меня, пока есть возможность. Пока возможность сделать это есть — не упусти её. Иначе может быть слишком поздно.       Джу Вон рвано выдыхает — воздух сдавливает легкие от напряжения так сильно, что ему кажется, его вот-вот разорвёт на части. Сердце подбрасывает к горлу и он не может ответить даже при большом желании — гортань зажимается, вокруг неё образовывается комок из недосказанных слов.       Мужчина удовлетворённо улыбается.       — Я знаю, ты боишься меня. Меня все боятся, — он произносит это так, словно это истина в её первозданном виде, но голос сочится страданием и неприятием. Ему хочется — до одурения хочется-хочется-хочется! — чтобы парень опроверг его слова. Он смотрит ему в глаза, а Джу Вону кажется, что он заглядывает ему прямо в душу.       Ли Дон Сик наблюдает за тем, как в потерянности метаются глаза Джу Вона по его лицу: ему больно видеть, какой эффект производит его присутствие на этого человека. Он знает, что они оба слишком потеряны и слишком ранены душевно. Не хочет, чтобы всё закончилось ещё хуже, поэтому давит на больное. Ковыряет ржавым перочинным ножом сочащуюся рану. Самому себе. Потому что не хочет, чтобы кто-то пострадал. Он больше никогда в своей жизни не даст кому-то близкому пострадать. Даже если этим человеком будет Хан Джу Вон — несносный мальчишка.       Дон Сик подносит руку к воротнику рубашки напарника и не глядя, резким движением, поправляет его. Как тогда, в ту злополучную ночь, когда они нашли во время совместного дежурства скелет Ли Гым Хвы. Пальцами он случайно — или всё же намеренно? — касается его шеи, чувствуя, как в тот же момент по коже побежали мурашки. Мягко и приятно.       Джу Вон выглядит напуганным.       — Видишь?.. Убегай, как можно дальше, что есть сил. Я предоставлю тебе эту возможность, — и как бы в довершение своим словам, мужчина отклоняется в сторону, терпеливо ожидая хоть какого-то действия от парня.       Хан Джу Вон понимает, что прямо в эту секунду просто сходит с ума. Непонятно только от чего: от осознания того, что с его чувствами забавляются или от расперающих грудь разношерстных — абсолютно несовместимых между собой — эмоций.       — Не хочешь? Что ж, тогда уйду я. Больше не хочу быть виноватым... тем, на кого можно будет спихнуть вину, как только появится такая необходимость.       И отчего-то Дон Сик ощущает такую сильную тоску — она сдавливает грудь и мешает сделать жизненно необходимый вдох. Внутри всё пылает огнём, словно кто-то, приложив все оставшиеся силы, наносит удар за ударом прямо в грудную клетку, желая разбить несчастное сердце вдребезги. Да только нечего там разбивать, Ли Дон Сик знает это лучше всех. Он давно для себя решил, что у него нет ни сердца, ни чувств, к кому бы то ни было. Он больше никогда ни к кому не привяжется и никогда никого не полюбит. Это негласная истина. Это его правило по умолчанию, которому он слепо следует уже двадцать лет. И постоянно его нарушает.       Внутри всё поднимается и кричит в несогласии. Мужчине хочется взвыть от невыносимой внутренней боли, что каким-то чудесным образом подкрепляется на физическом уровне. Грудь, лёгкие, горло — всё горит, пытает огнём. Но не взирая на свои чувства, он отходит на безопасное расстояние — кто сказал, что оно безопасное и не послужит катализатором к действию? — и, низко опустив голову, сглатывает обиду, разочарование, несогласие. Он не готов мириться со всем этим. Не готов принять то, что чёртов Хан Джу Вон действительно... боится его? Нет, слишком больно, слишком неприятно на душе. Эти мысли набивают оскомину на зубах и на сердце (которого нет).       Они ведь через многое прошли. Вместе. Через ненависть и недоверие к полному пониманию. Просто, без слов. Им достаточно молчать и просто смотреть друг другу в глаза, и они уже знают ответы на все важные вопросы. Они знают боль друг друга. Они знают друг друга такими, какими они являются на самом деле. Настоящими. И именно это осознание больше всего на свете пугает Дон Сика.       Он сам не знает себя настоящего, он всё никак не может отыскать себя в просторах собственного сознания, в своей голове, в родном городке, в воспоминаниях, в жизни — его нигде нет, он потерял себя, и где не пытается найти, попадает лишь в очередной тупик. Обман зрения. А другой человек знает его настоящего.       Как это вообще может представляться возможным? Хан Джу Вон знает истинного Ли Дон Сика и принимает его. Или всё же... Дон Сику показалось? Неужели он в самом деле это всё придумал для себя, чтобы успокоить свой возбуждённый воспоминаниями и ощущением вины мозг? Чтобы хотя бы раз в своей никчёмной жизни ощутить себя принятым и понятым, не смотря ни на что. Ощутить свою важность и ценность для кого-то в полной мере.       «Чего ты ожидал, Ли Дон Сик, ты ведь чёртов монстр... а монстру суждено вечно быть одиноким и пугающим. Тебя никто никогда не поймёт...» — внутренний голос задевал те самые места, которые Дон Сик старательно пытался скрыть от посторонних пытливых взглядов Хан Джу Вона. Пытался скрыть, что ему страшно остаться совсем одному, хоть так определённо будет безопаснее. Пытался скрыть глубоко внутри огромное, необъятное горе, что медленно сводит его с ума. Пытался скрыть чувства и любовь к близким людям, потому что не мог допустить того, чтобы кто-то из них пострадал.       — Одуреть можно... — нервно протягивает мужчина, опуская голову ещё ниже и рефлекторно пятясь назад. Он должен уйти, ему нужен глоток свежего воздуха, иначе он в самом деле сойдёт с ума прямо здесь и сейчас. А присутствие Джу Вона лишь усиливало его необъятное желание убежать как можно быстрее и как можно дальше. Голова кружится...       Он начинает истерически смеяться, явно ощущая, что ещё чуть-чуть, и он точно заплачет. Заплачет от разрывающих его эмоций и чувств. Расплачется из-за боли, что живёт внутри и поедает его заживо. Земля словно уходит у него из-под ног...       Дон Сик сотрясается всем телом от приступа смеха, а затем вдруг резко опрокидывает голову назад и смеётся ещё громче и заливистее.       Джу Вон смотрит на него во все глаза. В этом отчасти сумасшедшем, отчаянном смехе, он слышит тайное послание sos. Истинный Дон Сик молит его о помощи, он просит, чтобы он ему помог. Помог найти и вытащить наружу истинного его, что достаточно давно застрял где-то глубоко в нём, в его запутанных воспоминаниях, что переплелись с обострённым чувством вины плотным, липким скотчем. Он давно уже отчаялся отыскать себя, отчаялся помочь выбраться истинному себе на свободу.       Его смех действительно пугает. Случись такое раньше, как только Хан приехал сюда, он бы непременно подумал, что Дон Сик больной ублюдок, но сейчас он слишком хорошо знает его, чтобы думать так опрометчиво и неразумно. В этом смехе он улавливает едва заметные страдания мужчины. Это его щит, это его непробиваемая броня, которая защищает его самого от истинного себя. От окружающих его людей. От его истинных чувств.       Он знает, как напарника терзает прошлое: Ли Ю Ён, Ли Сан Ёп, Кан Мин Джон, Кан Джин Мук, Нам Сан Бэ. Другие жертвы. Его отец. Его мать. Он сам, потерявшейся в просторах собственной памяти и воспоминаний.       Он всегда был таким: когда хотелось выть от боли, рыдать, задыхаясь от собственных слез, он надевал маску и смеялся...       И на какое-то мгновение Джу Вону действительно кажется что Дон Сик плачет. Нет, он отчётливо видит как слёзы градом катятся по его щекам, но не взирая на это, мужчина решительно разворачивается и уходит прочь, пошатываясь. Нет, он не хочет этого делать, но вынужден. Он всю свою сознательную жизнь вынужден делать совсем не то, что хочет и чувствует на самом деле. Поэтому приходилось не хотеть и не чувствовать.       Джу Вон едва не задыхается, когда к нему в голову приходит чёткое осознание того, что Дон Сик и впрямь уходит. Оно отрезвляет разум и в то же время сковывает, и парень цепенеет. Прямо сейчас, в этот момент, Ли Дон Сик уходит. Оставляет его одного. Джу Вон способен видеть лишь его трясущиеся в истерике плечи и согнутую спину, отдаляющуюся к выходу.       Сердце рвётся на части буквально. Он чувствует как оно разрывается на маленькие кусочки под давлением его дурацких мыслей и дурацких эмоций. Они крутятся у него в голове и выворачивают наружу нутро. Дышать становится невыносимо сложно. Лёгкие словно заливает кровью, — или страхом — воздуха катастрофически мало, голова готова взорваться, вскипеть и лопнуть как старый стеклянный чайник. Он давно уже подтекает, но теперь грозится лопнуть (или точно уже лопнул). Хан Джу Вон не понимает, что происходит и происходит ли это на самом деле, либо же это всё — плод его больного, воспалённого воображения.       Он не знает, что ему стоит делать, но одно он знает точно и неоспоримо — он не может позволить Дон Сику вот так просто уйти. Не сейчас. Не в этот раз. Он погибнет в тот же миг, как нога его напарника переступит порог полицейского участка Маньян. Он задохнётся собственными чувствами, захлебнётся ими, ибо их целый необъятный океан, что душит-душит-душит.       Его всю жизнь что-то душит. Отец, работа, положение его семьи, вспыльчивый нрав, Ли Гым Хва, его мезофобия и боязнь прикосновений, теперь Дон Сик. Но если что-то касается Ли Дон Сика, Джу Вону автоматически становится всё равно на последствия. Он — одно-единственное и неоспоримое исключение из свода его правил, что другим нарушать категорически запрещается. Он — долгожданное облегчение в его невыносимой жизни, человек который спустил удавку обязательств с его шеи. Он его личная презумпция невиновности, спасательный круг, за который он то судорожно хватается руками, то тут же отпускает, движимый собственными сомнениями и противоречиями. Ведь если он отпустит, то непременно утонет, а если ухватится покрепче... что с ним будет тогда? Ли Дон Сик явно не был его пристанью спокойствия, он ощущается как бурное, пугающее извержение вулкана. Яркое, обжигающее, неугасаемое чувство, словно пламя. И на удивление, Джу Вону хочется больше, он не может насытиться этим.       Молодой человек немного протягивает руку вперёд, тихо всхлипывая. Он не может позвать его по имени. Оно крутится на языке, вот-вот сорвётся, горчит, кислит, режет, делает больно, — он задыхается. Ему нечем дышать. Он начинает задыхаться от переполняющих его чувств, что он не в силах испытать. Они слишком чёткие, слишком яркие, они ослепляют, пьянят, убивают, режут без ножа, травят разум, оседают на него, грозясь раздавить. Они слишком размытые и неясные. Запутанный клубок путается сильнее и крепче с каждой секундой. Время замедляется так сильно, что кажется совсем останавливается.       Джу Вон сильно стучит себя по груди, пытаясь выбить из себя воздух, пытаясь вновь задышать. Пытается помочь сердцу вновь заработать, ибо ощущается это всё так, словно оно в самом деле остановилось. И плотину прорывает. Слёзы застилают глаза, парень с болью в истерзанном сердце наблюдает как размывается перед глазами силуэт Ли Дон Сика. Он сейчас переступит, перейдёт на другую сторону, выйдет на улицу и ничего уже не будет изменить.       Он всхлипывает как потерявшейся среди других ребёнок, и делает над собой титаническое усилие, чтобы ступить хотя бы шаг и не рухнуть замертво, потеряв опору. Хан пытается протолкнуть воздух в лёгкие, чтобы наконец остановить Ли Дон Сика, ведь он — совершенно точно — ждёт когда он его остановит, поэтому и не торопится. Он уверен, его тоже терзают сомнения. Но ничто никогда не идёт так, как Джу Вон планирует.       Воздух тяжёлый и тягучий как мёд, невыносимо горячий, сухой, колкий и скрипучий на зубах как песок. Язык пронзают тысячи иголок. Парень вновь горько всхлипывает — это всё на что он способен в данный момент. Он надеется, что Дон Сик услышит его отчаянный беззвучный крик о помощи и остановится. Обернётся. И останется здесь, рядом. Однако Ли Дон Сик — каков подлец! — даже и не думает останавливаться, а лишь увереннее шагает к входным дверям.       Ему тоже больно, поэтому он и уходит, чтобы было больно лишь ему. Дон Сик привык страдать в одиночестве. Ему будет спокойнее, если пострадает лишь он. Однако Хан Джу Вон не может этого допустить. Он разделит его страдания, он поддержит его тяжёлый крест и поможет донести эту ношу до самого конца пути. Он поможет Ли Дон Сику, чего бы ему это не стоило.       Один шаг. Колени подкашиваются, сил идти почти нет, ноги точно вата. Джу Вон не может дышать, у него болит голова, ему хочется вдохнуть, но он не может, как бы не старался. Это выше его сил. Ещё на один шаг ближе к заветной цели. Он сделает это, даже если умрёт на месте. Он хочет остановить Дон Сика, но как ему это сделать?       Хан Джу Вон хрипит. Воздух прорезается во внутрь, режет лёгкие, режет грудину. Он начинает дышать. Лёгкие резко заполняются кислородом. Но это так мучительно больно, что он предпочёл бы больше не дышать. От неожиданности он начинает кашлять — теперь он задыхается кислородом.       (Они стояли возле берега моря. Морской бриз мягко разбивался об лица. Чайки отчаянно кричали в воздухе пытаясь поведать им свою историю.       Джу Вон сам не заметил как разговорился. Он позорно растрепался о своей жизни, о подонке отце, о матери, о своей вечной боли. И в какой-то момент с его уст сорвалась роковая фраза, что мучала его столько, сколько он себя помнил:       — Я всю жизнь чувствую, словно задыхаюсь...       Дон Сик стоял совсем близко возле него и молчал. Подол его длинного пальто подхватывал ветер, и он словно паруса корабля развивался вокруг него. Дон Сик знал. Догадывался. Более того, Дон Сик прекрасно знал что это за чувство. Знал, потому что ощущал на своей собственной шкуре.       — А ты просто дыши.       Он повернулся к нему лицом, даря свою самую прекрасную и теплую улыбку. Так, словно "дышать" в случае Джу Вона было легче простого.       Он больше ничего не сказал ему в тот раз, словно позволяя побыть наедине с собой и понять свои чувства. И Джу Вон понял: на самом деле дышать легко когда рядом Дон Сик. Он и есть его кислород.)       В ногах появляется сила. Слёзы нескончаемым потоком льются из глаз. Он рыдает, он всхлипывает, он хочет кричать, он хочет бежать. И бежит. Бежит из последних сил, как ему и советовал Дон Син. Да только не от него, а к нему.       — Стой..! — кричит он, но получается шёпотом. Но даже этого невесомого, едва различимого шепота было бы достаточно, чтобы Ли Дон Сик остановится. Раньше, но не сейчас. Сейчас он решительно настроен уйти и больше не возвращаться, потому что если он обернётся, то подарит надежду. А у него нет на это прерогативы.       Сжимая кулаки, мужчина тянется к дверной ручке и у него почти получается, как неожиданно, его обхватывают со спины руки, притягивая из последних сил на себя. Он вздрагивает всем телом.       — Ли Дон Сик... — лепечет Джу Вон куда-то ему в волосы, и тянет его на себя, не дает уйти. Он наконец-то дышит полной грудью, он может дышать и не может надышаться. Он окольцовывает руки у Дон Сика на животе и прижимает к себе, пытаясь отдышаться. Кислород ранит лёгкие. По вискам бьёт пульс. Голова кружится. Он успел — эта мысль табуном бабочек порхает в животе и в лёгких.       Дон Сик замирает на мгновенья, после чего медленно, словно кто-то включил замедленную съёмку в кино, опускает свои руки на руки Джу Вона — они дрожат, кончики пальцев покалывает от дикого, необузданного страха и какого-то ещё до этого не испытанного чувства. Так тепло и приятно.       Приложив усилия, он расцепляет руки молодого человека и убирает их от себя, хоть тот и сопротивляется и пытается снова прильнуть к нему. Хоть Дон Сику и самому не хочется его отпускать, отталкивать от себя, ведь знает, что этим его ранит. Но всё равно продолжает действовать.       Джу Вон с недовольным стоном отлипает от него и Дон Сику вдруг становится невыносимо холодно, непривычно одиноко и странно...       Почему он просит его остаться? Почему он просит его не уходить? Почему он хочет остаться рядом с монстром? Почему он его не боится? Почему? Сотни тысяч «почему» крутятся у него в голове, вызывая недомогание.       Джу Вон снова льнет к нему. И снова прижимает мужчину к себе так, как в последний раз.       — Хан Джу Вон... — его голос звучит так, словно он уже сделал ему огромное одолжение тем, что стоит и не убирает его руки со своей талии. Дон Сик пытается сделать вид, словно ему не нравится. Он ведёт себя так, словно никогда в своей жизни не нуждался в этих руках и объятиях. В этом кружащем голову тепле другого тела, что без всякого зазрения совести, без всякого подтекста так тесно прижимается к нему. Дон Сик дрожит от того, что чувствует. Ему хорошо. Он словно домой попал во время бурной метели и сильных заморозков. Ему так тепло и уютно внутри, что он, кажется, прямо в этот момент начинает плавится как сыр на сковороде. Но он берет все оставшиеся силы в кулак, он собирает свое мужество по крупицам и пытается контролировать себя.       — Джу Вон, пусти меня. Пусти, я сказал, — в голосе отчётливо слышна сталь и раздраженность, но отчего-то он предательски вздрагивает в конце. Он пытается придать своему голосу суровости и безразличия и надеется и верит, что у него получается и этого будет достаточно, чтобы оттолкнуть этого парнишку на безопасное для них двоих расстояние. Чтобы он больше никогда не захотел с ним сближаться. Чтобы он больше никогда не хотел его касаться. Эти мысли совсем не нравятся Дон Сику, но, правды ради, когда ему что-то нравилось в его жизни?       — Джу Вон, отпусти меня. Ну я же сказал тебе: пусти, — повторяет он даже не предпринимая попыток вырваться или как-то посодействовать этому. Сердце колотиться где-то в горле. — Ну не будь ты ребенком, Джу Вон~а. Ты же не маленький. Пусти... — он все же заставляет себя пошевелиться и позорно опускает голову. Ведь в мыслях лишь противоречащее его словам «не отпускай, молю, не отпускай меня из своих объятий..!». Более того, Дон Сику хочется, чтобы он прижался к нему крепче, обнял его сильнее, переплел свои руки у него на животе.       «Нельзя хотеть такое, нельзя, нельзя, нельзя, старый ты хрен! Ты не имеешь права на любовь. Тебя должны презирать и избегать!»— кричал его разум.       «Но я хочу... Хочу чтобы меня услышали. Чтобы увидели настоящего меня и мою боль...» — ёмко отвечало сердце. И оно побеждало...       — Нет, не пущу! Ни за что на свете! Я не отпущу тебя! — всхлипывая, шепчет Джу Вон, прижимаясь лицом к его волосам. Они пахли хвойным шампунем и Ли Дон Сиком. Этот запах стал для Джу Вона настолько родным, что он представить себя без него не может. Его шепот оглушает Дон Сика больше сирены.       — Джу Вона~а...       — Нет, ни за что!       — Да почему ты такой упрямый? — Дон Сик пытается убрать его руки с себя, раскрыть объятья и уйти. Он едва сдерживает слезы, но все равно продолжает добивать и себя и его.       — Я же сказал нет!       — Джу Вон...       — Да потому что просто не хочу! — наконец признается он. И получается слишком громко. Эти слова оглушают сердце, душу. Разум. Дон Сик замирает, он весь превращается в слух. — Сказал же нет, а ты все продолжаешь.... гнуть свое... Нравится тебе играть со мной, да? Не хочу отпускать тебя! Буду держаться за тебя. До конца своей жизни. Нравится тебе это, или нет. Я не уйду. Буду надоедать. Буду обнимать. Буду всегда пытаться остановить тебя. Буду прижиматься к тебе. Буду тянуться только к тебе. Не отпущу. Хватит. Больше не отпущу. Хватит, слышишь? С тебя достаточно уже страданий! Настрадался всю жизнь, так почему ты продолжаешь... нет, правда, это меня просто сводит с ума, Дон Сик! Почему? Почему ты продолжаешь выбирать страдания и страдаешь? Ты что, совсем дурак? Остановись! Ты больше не один. Тебе не нужно страдать из-за всего этого в одиночку. У тебя есть я. Поделись со мной всем тем, что ты так долго и бережно хранил в себе от других. Покажи мне это...       Дон Сик смотрит куда-то сквозь, пытаясь переварить все то, что сказал ему Джу Вон. Он пытается поверить в это. Поверить, что все это — разговор, прикосновения, мольбы остаться, — происходит сейчас с ним. И взаправду.       — Здесь... слишком темно, холодно и сыро. Совсем неприятно. Прямо как в подвале из ужастика...       Его голос дрожит. Так же как и его сердце.       Джу Вон неожиданно — вымучено — улыбается ему в волосы, а Дон Сик кажется отчетливо слышит эту улыбку и внутри него начинает все рушится словно домино.       — А я не боюсь монстров. И не боюсь темноты. Потому что знаю... Что ты не монстр. И дело совсем не в темноте, в которой якобы живет монстр. На самом деле, это все они, люди... — Он ненадолго замолкает, — Ты ни в чем не виноват. Я всегда буду на твоей стороне. Я выбираю тебя, Дон Сик, и твою правду.       А может быть такое, что страшный монстр на самом деле все это время был ласковым чудовищем, на которого наложили заклятье и просто оклеветали? Дон Сик не уверен. Но Джу Вон укажет ему дорогу. Потому что знает что во всем есть трещина. Но это не страшно. Ведь именно так свет может попасть внутрь...