1. Как мне тебя называть?

Всего три слова. Я люблю вас. Они прозвучали так безнадёжно, будто он сказал: «я болен раком». (с.)

джон фаулз

В кадетском корпусе, кроме Найла, друзей у него не было. Эрвин старался держаться одинаково ровно со всеми, быть вежливым и честным. Его спокойствие, холодный ум и пылкие речи притягивали, но в тоже время создавали впечатление чего-то недостижимого. Эрвин напоминал литературное произведение, о котором говорили многие, но мало кто осмелился бы его прочитать. Самому Эрвину не хотелось тратить себя на тесные связи. Большой круг знакомых — это хорошая выгодная перспектива, которая рано или поздно может неплохо сыграть на руку, но дружба… Дружба — это чересчур близко. Рано потеряв отца, которого Эрвин очень сильно любил, он словно отгородился от любой человеческой привязанности. Ему нравилось общаться с людьми. Он, высокий и обаятельный, всегда был в центре внимания. Но позволить кому-то стать по-настоящему родным было уж слишком уникальной роскошью. Боль после гибели отца и опасное чувство потерянного всё ещё сжимали его сердце. Худощавый Найл Доук, который вначале бодро вызывал Эрвина на дружеские сражения, а затем спокойно пересел к нему за столик, казалось, не замечает стену, что Смит городил вокруг себя. Найл оказался человеком умным и потрясающе наблюдательным — маленькие сигналы будущего крепкого лидера. Они часто смотрели на других кадетов, и Найл неплохо подмечал детали, которые впоследствии Эрвин будет использовать в своём командовании. Внимательно слушая рассуждения Найла, Эрвин щурил глаза и взвешено анализировал каждое слово. В моменты их частых бесед — оба юноши не по годам умны, и темы были всегда разные — Эрвин с присуще ему хладнокровием оценивал потенциал товарища. Однажды, когда, сидя на краю кровати и шнуруя сапоги, Доук рассказал про то, как можно упростить бумажную волокиту внутри Стен, Эрвин вдруг подумал, что это лучшее из всех его выгодных знакомств. Впрочем, так оно и оказалось. Девчата, как говорил Доук, тоже тянулись к Эрвину. На третьем году учёбы уже было незримо ясно разделение. Пылкие, задорные будущие разведчицы. Смеялись, говорили громко, словно на годы вперёд, но иногда так странно смотрели потемневшими глазами в пустоту, что становилось по-настоящему жутко. Уверенные, хитрые полицейские. Гордая посадка головы, лёгкий прищур. Они ходили как цесарки, не замечая суету вокруг, и думая только о будущей соблазнительно стабильной карьере. Простые, непосредственные будущие солдаты Гарнизона. Свои в доску. Учились из рук вон плохо, крутили папиросы и делали вид, что на будущее им очень плевать. Но девочки были хорошие. Все-все. Весёлые и умные, красивые и сильные, блондинки и брюнетки. Они были одинаково прелестны, и как же одинаково равнодушен был к ним Эрвин. А он им, честно, нравился. Не мог не. Высокий, широкоплечий, с прекрасными нежно-голубыми глазами. Говорил всегда без суеты, нравился инструкторам, был щедрым и добрым. Когда устраивали посиделки, тихие и тёмные, чтобы никто не узнал, Эрвин всегда давал денег на спиртное и галантно вставал, когда входила даже самая страшненькая девочка. Доук периодически шёпотом шутил, что так все вокруг будут томно мечтать об Эрвине. Но Смит лишь усмехался и дёргал плечом. Будто он виноват, что учитель-отец с детства учил его был обходительным и вежливым, и что «желание присунуть», как говорили товарищи, не при чём. И вообще, среди девочек корпуса тоже очень много перспективных. Хорошие, понимаете ли, знакомства. Но не стоит думать, что Эрвин словно монах держал обет. В свои выходные Эрвин и Найл проводили много времени в небольшом кабаке — достаточно мрачном, чтобы туда не пришёл кто-то из инструкторов и не застал их. Там, среди дыма сигарет и звона бокалов, Эрвин, похожий на ангела, ещё больше привлекал к себе внимания. Они этим, конечно, пользовались. И не стеснялись. Кто бы стеснялся? Им было около девятнадцати, и глупые сопливые морали их не терзали. Угостить милую девушку выпивкой, очаровать её рассказом о тяжёлой кадетской судьбе, проводить до порога и, словно бы умирая, посмотреть на её красные после дешёвого вина губы. Если вы не позволите себя поцеловать, я погибну. Каждая смеялась, каждую целовал. Обыкновенный равнодушный секс. Низменная потребность молодого горячего организма. Физиология. Эрвин относился к этому с потрясающим рационализмом. Нет ничего плохого в том, чтобы провести ночь с девушкой, удовлетворяя потребности друг друга. По сути это сделка, где оба, не имея никаких планов, просто на время делают друг для друга хорошо. И чтобы избежать всякие сантименты, которые могли бы дурно сказаться на его жизни, Эрвин никогда не оставался до утра. После акта он целовал девушку в плечо, словно благодаря, и уходил. Ни объятий, ни записки, ни привязанности. Когда до выпуска осталось три дня и учёба уже мало кого интересовала, потому что все знали результаты, объявили о торжественном приёме. В главном зале пройдёт банкет (кадеты не на шутку обрадовались), обмен опытом с Северным корпусом (ах да, приедет делегация из второго учебного) и бал (простите, что?). Эрвину показалось, что он ослышался. Пришлось наклониться к Найлу и уточнить. Пройдёт — что?.. Бал. Они с ума сошли?.. Мнение Эрвина разделили абсолютно все, и к танцам готовились честно человек пять. Остальные максимум, что сделали, — надели чистое. В субботу вечером высокие двери главного зала с треском распахнулись и оттуда жарко дунуло пылью и воском. Помещение было огромным и напоминало рёбра странного зверя: вытянутое, с решётками в виде частых узких окон. Благодаря им, кстати, паркет был залит белёсым дневным светом, а хрустальные старые люстры сияли нежным розовым блеском. В противоположной от дверей стороне выставили стулья, а вдоль стен располагались круглые маленькие столики с угощениями. Никакого алкоголя. Кадеты разочаровано выдыхают и идут занимать стулья. Сейчас два часа будут выступать старые офицеры, говоря про важность службы и прочее и прочее. Лучше бы вино дали. На стульях уже сидели незнакомые люди. Человек пятнадцать, примерно. Они повернули головы, когда раскрылась двери, и с любопытством посмотрели на вошедших. Большинство из них было молодо, и вскоре стало понятно, что это и есть та самая делегация. Северный кадетский корпус отличался от Южного своей закрытостью и строгим уставом. Прежде всего это касалось обучения: главный инструктор в прошлом возглавлял Полицию и сейчас считал дисциплину важнейшим инструментом. Если из Южного чаще всего выгоняли из-за физических проблем или, когда не справился с приводом, то на Севере самой частой причиной позорного отстранения было опоздание. Неудивительно, что их делегация прибыла так рано. А ещё другой была парадная форма: куртки тёмно-серые, как грозовое небо, и рубашки непременно белые. Эрвин и Найл, которые облачились в свою привычную одежду, насмешливо косились на незнакомых кадетов. От них исходила неприятная высокомерная аура, от которой становилось не по себе. Будто это не подростки, а механизмы. Идеальные механизмы. Парни заняли места в третьем ряду. Эрвин был с краю и перед ним оказалась девушка из Северного корпуса. Её гладкие чёрные волосы с серебристым отблеском были собраны в тугой высокий хвост. Эрвин мог видеть идеально белый накрахмаленный воротничок и пушистые волосы на чуть смуглой шее. Мероприятие было скучнее некуда. Им рассказывали об опасности и чести будущей службы, про долг и стремления. Один оратор сменял другого. Кадеты, откровенно скучая, в тихую таскали еду со столов. Эрвин присоединился к группе ребят, что обсуждали то, как используют тренировочные макеты на севере — отличия были, но, правда, небольшие, — и уже перестал замечать, что происходит вокруг. Но вдруг раздался скрип и девушка напротив, отодвинув стул, встала. Она оказалась чуть крупной в бёдрах и длинная чёрная юбка туго облипила её задницу. Когда она дошла до того места, где стояли прежние ораторы, Эрвин уже знал о ней кучу всего. Это, как ему поведали её товарищи, — «заучка Моринхольт», талант и умница. Все учителя в диком восторге. Обязательно будет лучшей выпуске, уже сейчас Полиция за неё готова биться. Говорят, что ей обещают через месяц чин офицера. Выросла в богатой семье из пределов Сины, отец — торговец, имеющий связи на самом верху, мать — известная художница. Сам король ценит её картины и покупает их по огромной цене. К слову, мать научила Моринхольт, и она вполне недурно пишет красками. Что девушка из состоятельной семьи делает здесь — нихуя не ясно. Может, совсем там зажралась. Может, извращенка какая-то. Как лучшая в Северном корпусе, она говорила… да тоже самое, что и остальные. Важно понимать свои цели, важно работать над собой… Бла-бла. Эрвин не слушал, потому что такие бессмысленные вещи, написанные для всех, его мало впечатляли. Но, стоит признать, что персона говорящей его интриговала. Во-первых, она вела себя очень уверенно. Смотрела слушателям в глаза, не робела. Её голос звонко поднимался к сводчатому потолку. Во-вторых, действительно, её биография вызывала интерес и вопросы. В-третьих, лучшая в выпуске это, в конце концов, чудесное знакомство. Поэтому, когда она закончила и вернулась на место, Эрвин чуть поддался вперёд и шепнул ей на ухо: — Отличная речь. Она невольно вздрогнула, — его дыхание щекотнуло ей шею. Повернулась так, что Эрвин смог видеть румяную, как бархатный персик, щеку и чуть влажные губы. — Вы даже не слушали. Этим холодным «вы» она наперёд, не задумываясь, выстроила темп и флёр их дальнейшего общения. — С чего бы? — Смит мягко улыбнулся. — Если да, то о чём я говорила? — Скорее всего, о долге и чести. Простите, я честно пытался слушать, но меня всё время отвлекали. В зале вовремя вашей речи все только и говорили, что про вас. Девушка усмехнулась. Эрвин заметил, что верхняя её губа чуть больше нижней, и это было очень мило. — Вас слишком легко отвлечь, Смит. А, да, я знаю кто вы. Нам часто говорят о том, какой вы умный и талантливый. Эрвин шутливо опустил голову. — Значит, обо мне вы знаете. Но разве справедливо, что я не знаю даже ваше имя? — Жизнь в принципе несправедлива, — спокойно ответила девушка, — да и, уверена, что мою фамилию вы уже знаете. Мои… друзья вряд ли держали языки за зубами. — Мне бы не хотелось звать вас по фамилии, — сказал Эрвин, внимательно наблюдая за девушкой. Её чёрные ресницы еле заметно дрогнули, а губы расплылись в широкой улыбке. В тот момент Эрвин ещё не понял, что это — оскал хищника. — А почему вы вообще должны меня как-то звать? Когда этот глупый вечер подойдёт к концу, я вернусь в свой родной корпус, и мы больше не встретимся. — Она вдруг замолчала и, развернув туловище, оценивающе посмотрела на Эрвина. — Вы же не из тех, кто любит дружить со всеми? Эрвин коротко засмеялся. — Точно нет. — Тогда в чём причина? Моё имя вам ничего не даст, поэтому предлагаю завершить этот бессмысленный диалог. Она отвернулась, как бы говоря, что беседа потеряла для неё всякий интерес. Но её манера общаться — откровенно высокомерная, холодная — явно заинтересовали Эрвина. Он точно видел в ней личность, лишённую иллюзий, жёсткую и упрямую. Посмотрел на Доука и со вздохом подумал, что в Полиции другу будет сложно рядом с такой особой. В том, что Моринхольт собирается в Полицию, он даже не сомневался. — Хотя, — неожиданно он услышал её чуть хриплый голос. — Я знаю вещь, которая сейчас бы мне не повредила, а вы вполне для этого пригодны. — О чём вы? Он серьёзно думал, что она спросит про устройство этого корпуса, про тренировки или даже предложит спарринг. Что угодно — господи, как же много в его голове было возможных тем, — но явно не это. — Секс. Она раздавила его как жука. Вначале схватила пальцами, а затем жестоко раздавила. — Что? — Секс, — устало повторила Моринхольт, опуская руку на спинку стула. — Или вы здесь о таком не знаете? Что ж… это действие, когда пенис входит во влагалище. Понимаете? — усмешка. Её речь, слова, которые она говорила, так сильно контрастировали с образом «лучшей», и этим чопорным «вы», которым они, не сговариваясь, одарили друг друга, что Эрвин непривычно для себя растерялся. — Это бывает даже приятно. Но всё зависит от того, насколько влажно внутри вагины… — Я знаю, что такое секс, — мягко остановил её Эрвин. — Довольно. — Ну что?.. Она забавно шевельнула бровями, будто завлекая юношу на лихую авантюру. Эрвин засмеялся. Интересная личность, что не говори. — Ваше предложение, кадет Моринхольт, лестно, но смею отказать. — Слабак, — разочаровано вздохнула она. Быстро встала и, не смотря на него, прошла мимо. К Эрвину тут же подскочил Найл. — И о чём вы говорили? — Глупости всякие. Не хотелось признавать, но от этого разговора голова Эрвина немного закружилась. И он смотрел в пустое пространство перед собой, думая. — Она предлагала секс. — Когда?! — оживился Найл. — Не знаю. Я отказался. — Ты идиот, — фыркнул друг и опустил голову на ладони. — Она же красотка. — Может, и красотка, может, и идиот, — меланхолично подтвердил Эрвин и встал. — Пойду умоюсь. Он честно не знал, что заставило его лицо пылать. Прямолинейность предложения, его содержание, или же то, что это было сделано так легко и быстро. А если бы их услышали?.. А ещё, стоит признать, Доук прав: она весьма красива. Получить прямое предложение секса от привлекательной девушки — неудивительно, что ему стало жарко. Но это слишком… прямо, быстро, смело. Одно дело приятно проводить время после алкоголя на выходных, а тут — другое. Совсем другое. Эрвин мог многое себе позволить, но самодурство никогда. Поэтому он, качнув головой, прогнал из мыслей эту тему, и толкнул дверь ванной комнаты. Это было длинное помещение с восемью умывальниками и двумя закрытыми душевыми. Туалеты располагались за второй дверью. По иронии судьбы сейчас здесь никого, кроме стоящей у пыльного зеркала Моринхольт, не было. — А, это вы. Пришли освежиться? Правильно, у вас в зале ужасно жарко. — Да, — кивнул Эрвин и крутанул винтик крана. — А вы уже собираетесь в дорогу? — Мы уезжаем на рассвете. Он поднял взгляд и посмотрел в зеркало на неё. Волосы у Моринхольт доходили до задницы, странно, как ей удалось сохранить такую длину во время тренировок. — Я ношу специальную сеточку. Эрвин с удивлением посмотрел на девушку. — Нет, мысли ваши я пока не читаю, просто многие спрашивают про волосы. Вы бы стали сегодня третьим. — Хорошо, что я не успел спросить и не попал в этот список, — Эрвин опустил широкие ладони в тёплую воду. Она кивнула. Странно посмотрела на дверь, будто хотела уйти, но передумала. — Эрвин, я могу задать вопрос? Эта внезапная неуверенность поразила его сильнее, чем недавняя смелость, и Эрвин, отряхнув капли воды, повернулся к девушке. — Конечно. — Почему вы мне отказали? Он медленно вздохнул. Никогда прежде не встречал такую прямолинейную смелую девушку. Даже взгляд у неё был потрясающий — будто она всё время готова к битве. — Я не… — Так трусливы, что не хотите это обсуждать? — Вас, наверное, не очень любят товарищи? — прямо спросил Эрвин, не скрывая усмешки. — Мы знакомы меньше часа, а я уже сложил о вас впечатление. — О, — протянула она. — Интересно, какое? Хотя… нет, вообще, неинтересно. Очередной ханжа, который боится сделать что-то не по правилам, решил, что понял, какая женщина перед ним. — Девушка провела ладонями по воротнику куртки, поправляя его. — Давайте я вам помогу. Итак… я — хамка, выскочка, шлюха, всё верно? Эрвин наблюдал за тем, как она неторопливо идёт к нему. Сейчас он, наконец, рассмотрел её фигуру: невысокий рост, даже на цыпочках едва дотянет до его ключиц, округлая линия таза, аккуратная грудь, стянутая белым хлопком. — Нет. Шлюха… лишнее. Вы скорее бунтарка. Девушка остановилась и удивлённо посмотрела на Эрвина. — К-кто? Моринхольт так очаровательно растерялась, захлопала ресницами, смаргивая всю эту горделивую браваду, что Эрвин вскинул голову, вдруг явно замечая в девушке не самоуверенную женщину, а упрямого кадета. — Разве ваше поведение это не результат ограничений? — он засунул руки в карманы. — Слышал, на Севере очень строго с дисциплиной. Она странно вздохнула, будто Эрвин дал ответ, но не тот, что девушка ждала. Подняла взгляд и посмотрела, не скрывая усмешки. — Хотите я подскажу ещё? Вам необходимо верить в то, что у всего есть причина, не так ли? — Это так, — спокойно кивнул Эрвин. Он видел, как отчаянно она пытается его спровоцировать, поймать в ловушку, и эта её манера казалась ему довольно интересной. Девушка была, конечно, совсем юной, но не по годам отважной и хитрой, — Эрвин мог сравнить её с дикорастущим цветком, что опасно заворажал своей красотой, но и отпугивал колючками. — Я, — она говорила тихо, — предложила вам секс, потому что мне нравится этим заниматься, и к тому же я нахожу вас, Эрвин, привлекательным. До приезда сюда я много слышала о вас. Вы уверены в себе и часто спорите с офицерами, доказывая свои идеи. Я не знала вас лично, но решила, что вы вряд ли моралист. Так что… — тёмно-синие глаза медленно закрылись, — не портите впечатление. Эрвин с шумом вздохнул. Она стояла в шаге от него, закрыв глаза. И он мог рассматривать её лицо до тех пор, пока оно не станет для него знакомым. Глупо отрицать: Моринхольт (господи, как же её зовут?!) была красива. Но это была странная, интересная красота, которую было очень сложно обосновать. Широкий рот, тонкие губы, чуть вздёрнутый нос, немного крупная линия челюсти, короткая щётка ресниц. Ни изящества, ни прелести. Но вкупе с её характером, манерой держаться и, ч-чёрт, улыбкой всё это смотрелось невероятно. Возможно, эта девушка права. Эрвин в чём-то трус, и для него случайный секс при таких обстоятельствах — это слишком. Хотя… он вздыхает, чувствуя себя подростком, а в чём разница между девчатами из бара и Моринхольт? Во-первых, она будущий солдат, и не стоит начинать знакомство с подобного. Во-вторых, когда знаешь, сколько всего испытал человек, какой путь прошёл, то невольно испытываешь к нему эмоции. Эрвин хорошо понимал, как сложно быть лучшей в корпусе, и какой огромный труд на это отдан. Да. Вот оно: Эрвин рационально уважал Моринхольт, и это поднимало её в его глазах, но и отодвигало, словно цель в тире. — Я пока ещё не спятил, — выдохнул он, смотря уже не на неё, а в зеркала напротив. — Секс в туалете — это ужасно, пожалуйста, не оскорбляйте меня таким предложением. Моринхольт ничего не сказала. Ему даже показалось, что девушка, так стоя, и уснула, но неожиданно она двинула плечами, будто разминаясь. — Вас оскорбляет туалет или само предложение? — сухой тон, ни грамма смеха. — Туалет оскорбить по факту не может, — равнодушно заметил Эрвин. — А предложение… простите, какое? Она раскрыла глаза и гневно посмотрела на него. Глаза у неё были такие синие-синие, что напоминали ягоды черники. — Вы смеётесь, Эрвин? Ему было действительно смешно, и как только она это подметила, Эрвин, будто скинул свою маску, и коротко засмеялся приятным басом, от которого на губах Моринхольт появилась улыбка. — Скажу честно, — начал Эрвин, прекращая смех. — Знакомство с вами — это точно самое интересное, что случалось со мной в последнее время. — И вы не думаете, что я… вульгарна? — посмотрела с вызовом, чуть отставив плечи. — Я думаю, что вы немного сумасшедшая и очень смелая. — Эрвин окинул её взглядом с головы до ног, будто оценивая, но уже ни как девушку, а солдата. — В некотором роде это объяснило мне ваши успехи. Моринхольт на мгновение задумалась и затем кивнула. Её совсем не удивило то, что статус «лучшей» с его стороны подвергся сомнению. Она производила впечатление скорее той, что страдает в корпусе из-за дурости, а не методично продвигается к своей цели. Но… внешность обманчива. Как, впрочем, и тишина. Эрвин бросил взгляд на дверь, откуда-то из зала звучала музыка. — Кажется, бал в самом разгаре. Нам стоит вернуться. — Эрвин, вы танцуете? — Нет. — Вы любите смотреть на танцующих? — Нет. К чему вы клони… — Я бы хотела, чтобы вы предпочли меня. Или идиотское мероприятие вам интереснее? Снова этот хитрый оскал. Смотрит, будто расставила капкан и ждёт, когда же он в него ступит. Но Эрвин чуть старше, опытнее, мудрее в конце концов. Он, криво усмехаясь, делает шаг в сторону и идёт к двери. — С удовольствием продолжу нашу беседу в общем зале. Вздрогнув, её улыбка резко погасла, а глаза сощурились. Стуча каблуками сапог, Моринхольт подошла к нему и с потрясающим спокойствием произнесла: — Вы могли бы предложить уединение в другом месте, но вас хватило только на беседу в зале. Развернулась, хмуря брови, очевидно расстроеная его прохладным отношением. Не так уж много парней, готовых легко отвергнуть предложение спонтанного секса, как ни крути, это задевает самолюбие. — Я вас разочаровал? — легко спросил Эрвин. Моринхольт медленно повернула голову и смерила его нарочито надменным взором. — А разве, чтобы разочароваться, не надо вначале очароваться? Мяшко улыбнулась, позволяя ему оценить иронию, и Эрвин оценил не только её, но и всю эту странную ситуацию. — С вами, Моринхольт, наверное, очень сложно. — Эрвин толкнул ладонью дверь. — Мой друг идёт в Полицию, и мне уже его жаль. — А… это тут при чём? — Как же? — они вышли в коридор. — Меня озадачили эти несколько минут знакомства, хотя… чёрт, я даже не знаю ваше имя. А теперь, подумайте, как тяжко будет Найлу с вами в Полиции. Вы ж друг друга задушите, — Эрвин тихо засмеялся. Коридор был мрачен, только свет из большого зала чертил углы на полу. Моринхольт сделала несколько шагов и остановилась, на её лице мелькали блики огней. — Вообще-то, — пришлось говорить громче, чтобы голос не потонул в шуме бала. — Я собираюсь идти в Разведку. Дёрнула плечами, словно с облегчением, и пошла в зал, даже не ожидая Эрвина, всё ещё стоящего в коридоре, расплавленного новостью и сумасшедшими перспективами.