***

Смысл жизни не в том, чтобы ждать, когда закончится гроза, а в том, чтобы учиться танцевать под дождем. 20ХХ год. Проклятье аркобалено было снято, лучшие из сильнейших вновь начали расти в ускоренном темпе, через пару месяцев нагнав свой возраст до проклятия, и вроде бы хэппи энд, да как бы не так — равновесие мира пошатнулось. Без аркобалено, без колец Марэ, которые оказались спрятаны Вонголой в «надежном и недоступном месте», мир перевернулся. Сначала никто ничего даже не знал — пару месяцев все сохранялось в столь узких кругах, что знали всю правду лишь главы стран и непосредственно исследователи вируса. Но даже они не могли сказать, как вирус, незнамо как появившийся, выбрался из стен лаборатории. Скрывать правду стало невозможно, когда пришлось поставить под карантин уже несколько городов. СМИ проберутся куда угодно ради сенсаций, откапав то, что не следовало. В мире началась эпидемия неизвестного вируса — как сообщали в новостях, надо быть осторожным с людьми с затрудненным дыханием, бледным или зеленоватым цветом кожи и полопавшимися капиллярами в глазах. Такие размытые симптомы тут же поселили в сердцах людей страх и опасения, но панику никто пока не поднимал. Как и Реборн, насмешливо фыркнувший на беспокойства Никчемного Тсуны о вирусе. Мелкий Савада знал больше, чем говорил, но Реборн списал его слишком сильное беспокойство на паранойю Босса Королевской Мафиозной Семьи. Ключевое слово — пока. Все больше было число инфицированных, больницы не справлялись, мест для карантированных не хватало. Изоляторы и так были не везде, а тут тысячи, миллионы людей. И когда люди начинали «заболевать» второй стадией прямо на улицах, раскрылась вся правда. Вторая стадия это, как ни банально, становление зомби. Реборн теперь часто иронично смеется, вспоминая, как молниеносно пристрелил первого встреченного зомбаря, выругался наспех, и как потом в панике бежал к своему Никчемному Ученику, надеясь, что все обошлось. И все и вправду обошлось — как потом выснилось, пламенные имеют некий иммунитет к зомби-вирусу и не заболевают. Если их не укусили. Тогда через слюну и кровь вирус попадает сразу в кровь, тут уж ничего не спасет беднягу. Только милосердная пуля в лоб, вышибающая мозги за секунду. В итоге вышло так, что все обычные люди стали зомби — водушно-капельным путем вирус распространился во все страны, за моря и океаны его донесли сами люди, что не верили и поехали путешествовать. Первое время пламенные держались, методично уничтожая живых мертвецов. Теоретически, наверное, их было неразумно называть именно так, — ведь они не умирали, а просто заражались и превращались в монстров без единого проблеска мыслей, ведомые лишь примитивными инстинктами, — но киноиндустрия сделала свое дело, да и как еще их называть, если у них с зомбаками одинаковое желание пожрать человечины? — Тсуна, где Хибари? — без стука Реборн вошел в кабинет Дона Вонголы. Им повезло, что особняк обнесен высоким и толстым каменным забором, не позволяющим монстрам пробраться к ним. Вот только ограда не мешала неразумным толпиться вокруг, стукаясь о стены, о друг друга, завывая. Вот и сейчас из открытого окна слышно прекрасную, мелодичную симфонию их авторства. Реборн цыкнул в раздражении, быстро направившись к окну и захлопнув то. — Мне надо обсудить с ним наши запасы, стоит ли ехать на склад в Палермо, чтобы пополнить количество патронов и оружия. Савада тускло вздохнул, Реборн заметил круги под глазами, скорбные морщинки у уголков губ. Молодой мужчина отвел свой взгляд от темного реборновского и устало опустил плечи, вздохнув. Молчание. Реборн понял. Хибари мертв, как и многие другие, уже почившие. Некоторым из бывших соратников, пока еще не потерявших способность мыслить, киллер самолично приставил дуло ко лбу, нажимая на спусковой крючок. Мужчина скрыл глаза тенями неизменной шляпы, словно отдавая дань покинувшему их разведчику. Это важная, несомненно, очень, смертельно опасная работа — но разведчики им были необходимы. Без жертв никогда не обходилось. Пламенников и так было не особо много, по сравнению с обычными людьми, и каждая потеря сильно сказывалась на выживших, особенно, если это были такие важные люди. — Что ж… Ясно. Тогда я схожу к Гокудере и спрошу с него, сколько кому выдали и сколько осталось, и сам решу стоит ли рисковать. — Подрывник отвечал за документацию наравне с Боссом, словно его секретарь, и распределял оружие. Иногда баловался устроенными на зараженных засадами, когда тех было слишком много, но в последнее время все реже. Тсунаеши ласково улыбнулся, как бы это не было трудно в такие времена. Но он должен быть опорой своим людям, босс он или так, мимо проходил? *** Реборн хрипло смеется, ощущая подступающие слезы. Хоронить детей всегда больно, но убивать учеников, — столь дорогих, что без этой усталой, но ласковой улыбки жизнь становится существованием, — больнее. — Реборн, прошу тебя, присмотри за Вонголой вместо меня. И позаботься о Ламбо, — Тсунаеши криво усмехнулся, тогда как его глазные яблоки становились все краснее, — хоть ты его и не особо любишь, он видит в тебе предмет подражания. Будь с ним помягче. И это… Слова выходили с трудом, Реборн видел это четко, и чувствовал так, как будто это у него осталось невыносимо мало времени, а не у глупого ученика. Почему-то дышалось слишком тяжело — мужчина был полностью уверен, что его не кусали, но черт, воздух из груди выходит со слишком заметным дрожанием! — Реборн, спасибо тебе… И прости, что заставляю сделать это… Реборн лишь покачал головой, поджав губы. Он не будет портить последние моменты ученика своим срывом, нет. Даже самым сильным иногда нужна передышка, нужно дать слабину, ведь невозможно быть сильным бесконечно, верно? Реборн был сильным уже как год, и он слишком устал. Последняя нить поддержки сейчас оборвется. Его же смуглыми руками с вечными мозолями от оружия. Реборн слышит оглушительно громкий звук взведения курка. В глазах почему-то мутно, слишком нечетко, непонятно. — Жаль, что я уже не могу тебя видеть… А так хотелось хоть раз увидеть тебя не садистом, а уязвимым и ранимым, нежным и доверчивым… Реборн хмыкнул, мол, не неси чепухи, чтобы я, киллер номер один, и был «нежным и ранимым»? — Все, усколь…за… Реборн малодушно закрыл глаза и нажал на спусковой крючок. — Зачем, зачем ты пошел спасать эту свою наивную идиотку Киоко, а? Ты же босс, должен был думать головой, а не сердцем, глупый ученик… — а шепот громче истерики. Реборн не шевелился. Сидел в закрытыми глазами, позволяя слезам стекать по щекам. Руки были в крови, благо, у него никаких ран, как и одежда. В крови его ученика. Таким его нашел Гокудера, с криками и матами вытаскивающий более высокого мужчину из здания буквально за шкирку. — Я тоже хочу сорваться, слышишь, но нельзя! Джудаймэ мечтал о том, чтобы мы выжили, столько раз просил это с такой грустью на глазах… Я не хочу, чтобы он на небе видел нас и горько кривил губы, ясно тебе, Реборн? — он орал, злился, а у самого слезы с глаз и голос дает петухов на каждом третьем слове. Реборн отчего-то с иронией подумал, что в такое время только католичность Гокудеры и его вера в загробную счастливую жизнь Босса в раю и удерживает того от самоубийства на том же месте, что и обожаемый и горячо любимый Босс. Вот только, к его великому сожалению и тихой злости, без Тсунаеши, Нео-Примо Вонголы, многие потеряли веру в победу. Люди просто перестали надеяться на лучшее, что все это когда-то закончится, у них опустились руки. Случалось все больше и больше несчастных случаев, иногда по чистой тупости, но Реборн был уверен, что многие совершали ошибки нарочно. Реборн кричал на оставшихся, ставил дураков в пример, пытался, наравне с Гокудерой, поднять моральный дух своих людей. Вот только они решили окончить битвы, жить в спокойствии стен, выращивая овощи и фрукты, благо климат Италии позволял это, и выбираясь изредко за стены за другими продуктами и нужными в хозяйстве вещами. Как крысы, спрятавшиеся под полом, трусливые и слабые, боящиеся прутьев клетки, в которую самолично себя закрыли, еще и закрыв для верности на ключик. Реборн с Гокудерой и Ламбо, преданным мелким негодником, оказались единственными, кто хотел продолжить жить сражениями и попытками истребить монстров. — Но если мы будем стараться, то в конце концов, убьем всех зомби и очистим мир, и тогда нам больше не придется прятаться за стенами, люди смогут жить свободно, да? — наивные слова, произнесенные детским пронзительным голосом, чуть не довели Реборна до слез. Гокудера, вон, и сам зарылся лицом в сгиб локтя, пряча лицо. Он его прекрасно понимал. — Да, Ламбо, все верно, так и будет, все же это мечта Тсунаеши, и мы должны исполнить его последнюю волю. — Угу! — десятилетний уже мальчик порылся в своей густой шевелюре, находя таи розовую гранату. Он пальчиком любовно погладил ребристый округлый бок, — Это последняя, больше нету… — Тогда сохрани ее, используй только в крайнем случае. — Конечно! Ее мне дал Тсуна! Реборн затягивается горькой, последней сигаретой, и думает о том, что Тсунаеши, наверное, не понравилось то, во что превратилась по итогу Вонгола. Или наоборот, этому пацифисту бы понравилось выращивать картошку и огурцы? Только вот они уже не узнают этого. *** Как их откопал Фонг — непонятно. Да и вообще, непонятно, как он один выжил все эти два года апокалипсиса. — Я не был один, — ответил тогда китаец без привычной улыбки. Он вообще больше не улыбался. Реборн чувствовал, будто последняя вечная константа в его жизни порвалась. Это как всегда думать, что небо голубое, а потом узнать, что это не так. Реборн раньше был уверен, что Фонг без приклеенной буддийской улыбочки уже не Фонг, но жизнь умеет рвать шаблоны. Да и он сам уже далеко не тот наглый и уверенный в себе мужчина, знающий себе цену и добивающийся всего, чего бы не пожелал — официальные костюмы давно заменила черная битловка и черные армейские штаны с берцами, надыбанными Колонелло еще когда Босс был жив, около года назад. Шляпа осталась посмертно прикрывать лицо глупого ученика, да и на укладку гелем он положил болт еще в самом начале, как только эта хуйня началась. — Значит, все покинули этот мир? — дипломатично отозвался, только из уважения к бывшему коллеге по проклятию не выразившись жестче. А ведь Реборн мог сказать проще и прямо: "сдохли". — Да, превратились в иных. — Иных? — Реборн криво усмехнулся, — Мы называем их либо инфицированными либо монстрами. Под настроение зомбарями, в честь давно сгинувшей нахуй киноиндустрии. — Я возьму это к сведению. И хоть Фонг и не улыбался, он остался все таким же. Хоть что-то осталось неизменным — его миролюбивый и вежливый до отстраненности характер, за который Реборн раньше мечтал съездить китайцу по роже, но за который теперь готов хвататься как утопающий за соломинку. Все вместе, вчетвером, они ходили на вылазки. Наверное, раньше бы кто-то обязательно спросил, какого лешего на операциях с убийством делает уже одиннадцатилетний ребенок, но теперь всем похуй — ребенок и ребенок, главное чтоб своих не мочил. Трое мужчин считали, что оставлять Ламбо одного, ребенка, в незащищенном доме чревато последствиями — пусть он лучше будет с ними, так у них хоть есть возможность успеть спасти его, если что-то пойдет не так. Пусть под их присмотром набирается опыта. И верно, Ламбо оступился, упал, и не успел бы встать до того, как его достанет зараженный, если бы не Фонг, который пламенем урагана спалил противника. — А теперь валим отсюда нахуй, понабегут сейчас! — громко закричал, приказывая, Реборн, потому что, блять, ну говорил же не пользоваться пламенем так опрометчиво! Надо было выстрелить, снести башку, а не спалить… Черт, он уже на подкорке мозга ощущает, как монстры почувствовали вспышку столь манящего лакомства и ползут сюда. В немеренном количестве. Но Реборн не может осуждать Фонга — сам бы поступил точно также на его месте. Когда видишь угрозу своему, своему ребенку, не успевает промелькнуть и доли секунды, как ты уже делаешь все возможное, самое быстрое и эффективное, для того, чтобы защитить его. Фонг подхватил Ламбо и понесся в их сторону, к машине. — Быстро внутрь, валим! Реборн даже полюбил то время, сейчас в ностальгией вспоминая, как тогда было хорошо вчетвером — умный Гокудера, с которым они обсуждали подробные планы вылазок и ловушек; Фонг, с которым можно было помолчать и отдохнуть морально, который давал то самое нужное спокойствие и уверенность в том, что все обязательно будет хорошо; Ламбо, которого каждый из мужчин задаривал лаской и заботой, как ребенка, вот только малыш давно уже не был разбалованным и эгоистичным, с трепетным наслаждением принимая чужую скупую нежность. Но как умели, так и любили, так и заботились, и это было лучше, чем ничего, поэтому Ламбо не жаловался. Но знаете, иногда ужасно не хватало ласковой и по-женски теплой Наны-сан, и в таких случаях мальчик рыдал на груди любого из дорогих… — Отцов? Дядь? Воспитателей? Все звучало не тем, чем являлось, — и те передглядывались беспомощно, не зная как помочь, лишь молчаливо гладили по голове и спине в жесте поддержки и успокоения. К их счастью, Ламбо вырос слишком быстро, и сам все понимал, не жалуясь на скупую ласку, будучи благодарным. Ничто не вечно под луной, как говорил один писатель и драматург. — Знаешь, я не могу вспомнить, как в последний раз обнимал Ламбо, — говорит Реборн горько и делает безвкусный глоток скотча, от которого раньше бы поморщился, но сейчас на душе горьче. — Потому что ты никогда не думаешь, что последний раз это последний раз. Ты думаешь, что будут еще. — Верно, после нашего проклятия я путаю понятия времени, до сих пор не привык, думаю, у меня еще вечность, еще очень много времени… — Но это не так, — веско добавил Фонг и перевел на него пустой взгляд. Реборну не нравился такой Фонг, он снова хотел увидеть его улыбчивым, с этой выбешивающей улыбочкой буддиста, а не сломанной куклой. Фонг будто прочитал его мысли… Либо он прошептал их вслух. — Ты выглядишь не лучше, если что. После смерти Гокудеры ты еще держался, но уже был поломан, а теперь, когда не стало и малыша Ламбо, ты сломался полностью… Что думаешь теперь делать? — А что мне остается? Если бы ты был прежним, я думаю, я бы мог зацепиться за тебя, посвятить всего себя твоей улыбочке и миролюбивому характеру. Но если этого нет, тоже сломалось, рассыпалось пеплом и развеялось по ветру, то что мне остается? Фонг промолчал. Ответа не было. Вообще-то, ответов было много, проблема в том, что ни один из выходов им не нравился. Где-то в душе теплился протест, ненависть, злость, упрямство и твердолобая настойчивость, но будто отголосками, тоненькими огоньками. Интересно, азарт и адреналин смогут помочь ему? — Сыграем в русскую рулетку? Пустой доселе барабан оказывается заряжен одной единственной пулей. — Сыграем, — Фонг впервые за столько лет улыбается. Впервые за долгое время он чувствовал себя как никогда живым.