Часть 1

Она открыла ему дверь. Каждый раз, приходя в этот отель, он молил всех богов, чтобы на этот раз она не открыла ему. Екатерина живёт в Италии три недели. Екатерина снимает номер в отеле, проводит по восемь часов с "её любимыми итальянцами", силясь записать совместную песню, хотя получается откровенно не то. Не так. Итан надеется на лучшее, Томас бесится, Виктория вгрызается в любую возможность найти лучшее звучание. И лишь Дамиано знает, что такое "лучшее звучание". Потому что Дамиано видит Катерину больше, чем восемь часов в день. Дамиано видит её каждую секунду каждого дня. Она нарисована акварелью на обратной стороне его век, он видит её образ каждый раз, когда закрывает глаза. Она впиталась в одежду, в кожу через поры. Она течёт по венам вместо крови. И она каждый раз открывает дверь. — Пьян, — Катерина отворачивает в отвращении голову и пропускает Давида в номер. Дамиано не знает, что такое "пьян". Они вообще языков друг друга не знают. Для него это слово звучит, как "piano" — тихо и медленно. Она так его сердце и разрывает — тихо, медленно, по кусочкам. А потом он целует всех подряд, забирая частички их душ себе на заплатки. Катерина садится на кровать и ждёт. Ей не интересно, чей запах принёс Давид на своей одежде на этот раз. Какая разница, если сейчас он садится перед ней на колени, верной псиной прижимается головой к её коленям и скулит, а его острые плечи дрожат. Он целует колено, оставляя влажный след от слюны, слез и подводки, которой чуть ли не все лицо измазано. Грязное лицо. Во всех смыслах грязное. Катерина берёт его за подбородок и проводит большим пальцем по губам, чтобы попробовать на вкус это лицо. Соль. Дамиано солёный, как море. И грязный, как океан. Вместо пластика — чужие прикосновения, поцелуи, запахи, стоны. Дамиано пришёл к Катерине, чтобы очиститься и сейчас ждал лишь её дозволения. Они не знают языков друг друга, но слова им и не нужны. Всё и так понятно, когда Катерина медленно разводит колени. Вам позволили прикоснуться к раю, снова. И Дамиано касается. Нежно касается губами внутренней стороны бедра и вдыхает запах. Море. Катерина пахнет морем. Чистым-чистым, как в детстве, когда идёшь босыми ногами по острой гальке и вдыхаешь так, что аж лёгкие разрываются. И Давид не против, чтобы его лёгкие разорвало, лишь бы вдыхать чаще, больше, глубже, чтобы все запахи мира были вытеснены запахом моря. Его моря. Он целует ещё, и ещё, жадно до предельности. Он рычит в короткие перерывы между поцелуями, забывая о дыхании, ведь кислород не для него. Кислород для тех, кто не знает, как пахнет м о р е. Дамиано касается Катерины губами, и та чуть слышно вдыхает сквозь сжатые зубы. Он проводит языком по ткани белья, а затем отодвигает его. Капли пота стекают по его лбу, смешиваются с тушью на ресницах, растворяют и стекают разводами по острым скулам. Катерина для Дамиано — и живая, и мертвая вода. Давид пьёт соленую морскую воду и залечивает все раны, а каждый стон наносит их вновь. Дамиано хочет выпить Катю, всю, до последней капли, и от того касается всё напористее, быстрее. Возбуждение и боль, пот и слёзы, собственная рука на ткани штанов становятся самой чистой казнью для итальянского нарцисса, самым лучшим лекарством для любителя моря. Катерина закусывает нижнюю губу, чтобы звучать чуть тише, но не выходит. Мир сжимается до размеров точки, чтобы взорваться мириадами оттенков, а вырвавшийся грудной стон отскакивает от стен комнаты, пронизывая каждый её миллиметр. Лучшее звучание. То самое, что никак не может найти Виктория. Их громкое дыхание сливается в шум волн. Закрыть глаза и слушать, представляя, как входишь в прохладную воду, от которой саднит каждая ранка. Утром они оба снова будут страдать от языкового барьера, от сложностей творчества, от стремления к идеалу, но не сейчас. Сейчас идеал достигнут. Они стали друг для друга чем-то большим, чем миром. Они стали друг для друга морем. И завтра вечером она вновь откроет ему дверь.