Цветы в зеркале

      Противно. Рукам жарко, словно он их в кипяток окунул, проверил, горячая ли вода, а потом вариться оставил, будто так и надо. И во рту сухо. Наверное, перед бульоном из собственных пальцев он решил песком закусить. Выбор блюд, конечно, замечательный, как в сказках о кицунэ.              Кто-то требовательно разжал зубы, голова тяжелая, не поднимается. За плечи тянут, больно сгибаться, потом в рот льют что-то сладкое и прохладное. Грудь мокрая, вытирают пролившееся, вот ведь рот дырявый. И все в оглушающей тишине, даже шороха не слышно. Опускают. Подушка жесткая, дома он на других спит.       Сон был намного лучше. Кажется, там его кто-то гладил, даже по имени звал. Цветами пахло, пионами. Тепло солнца лоб грело, слова слышал строгие, отеческие. Родители смотрели, какую невесту сын в клан привёл, мама от счастья плакала. Сам он вместе с невестой кланялся, благословения просил. Порезы на руках не чесались, заживая, да и не было их совсем, даже бинтов не носил. И волосы у него там темнее, чем у его невесты, что никак лицом ему не покажется, а посмотреть интересно, но та голову отворачивает, будто ему глядеть на неё нельзя. У отца черты расплываются, но Такао узнаёт его по фигуре и меч фамильный в ножнах видит. От мамы домом пахнет, когда она сына обнимает, расчувствовавшись, невестку хвалит за красоту, да что ж за красота такая, что он не видит и не помнит!       Женщина в дом зовёт, закуски на стол ставит. Такао не ест, не может, только смотрит, как отец палочками соленья берет. Саке молодой мужчина тоже не пьёт, а хочется. За счастье. Но себе не позволяет, почему? Не помнит. Нельзя, думает, и ночью за ворота выходить нельзя, и пить, и есть тоже нельзя, в лицо невесте смотреть...       — Такао...       Голос нежный, знакомый, только не из комнаты звучит. Сквозь воду будто. Показалось, наверное.       Долго о том не думает, сёдзи отодвигает, на белое плечо любуется. На волосы темные шелковые, по спине рассыпавшиеся. Рядом опускается, рукой их отбрасывает, шею открывая, готовится маленькую родинку поцеловать, как привык.       Но нет родинки. Не она? Отстраняется, извиняется, встаёт, в ногах путается, пытается из комнаты выйти, пока голова кругом не начинает идти. Девушка оборачивается на шум, что он устроил, но опять лица не видно, только профиль смутно знакомый, но не тот. Конечно, не тот, они не знакомы ещё. И мать умерла, ему двадцати не было. Что-то тут…       Противно. Глаза режет, пока кто-то не наклоняется, солнце загородив. А потом стонет над ухом. Нет, не над ухом, за спиной. Но он на спине лежит, как тогда? Гладит кто-то по лицу, никуда не тянет и не ворочает, песок во рту и боль в руках да спине потерпеть можно в таком случае. В сон не хочется снова, там всё ненастоящее, слишком идеальное, кроме самого важного. Никто ни шуршащим, как галька, ни мягким, как весенние цветы, голосом его не зовёт, как тут.              Сколько прошло, не знает. Пробует пошевелить плечом, затекло. Другим. Лёжа лопатки сводит, жмурится, чувствует, что кровь не так застоялась, как могла. На пальцы что-то холодное мажут, щиплет, но терпимо. В глаза больше ничего резко не светит, видимо, ночью дело идёт. Никто не стонет, но горло саднит, кашель слабым получается. Рядом кто-то что-то делал, двигался, теперь замер, встал и ушёл. Или не ушел? Опять голос, теперь тихий, и губ что-то касается, теплое, мягкое, но солёное. Знакомое. Потянуться бы, да шея, будь неладна, веса головы не выдерживает. И снова в темноту, со сном бороться, липким, слишком сладким, как то, что потом его будит, заставляя глаза приоткрыть и сощуриться.              — Тц, обморочный, никак… — конец фразы снова утонул, и мужчина уже почувствовал, как его опустили обратно на неудобную кровать.              —Хватит разлёживаться.       — Дедушка…       — Не сахарный, не растает, вчера уж глаза открывал, либо сам сегодня проснётся, либо разбудим.       — Сам, — подал голос мужчина. Слух до сих пор ловил чужие голоса будто издалека. Наверное, его ещё и оглушило тогда, так что сейчас Такао не мог сказать, действительно ли он звучал так, как ему показалось. Сухо и безжизненно.       — О чудо, дзёнин решил почтить нас своим присутствием! — звук удара дерева о дерево. Наверное, Чонган опять палкой своей стучит.              Самыми тяжелыми вещами, что Такао за всю свою жизнь поднимал без помощи магии, были мешки с рисом, которые он подростком таскал в амбар во время заготовок, и его собственные веки прямо сейчас. За время, казалось бы, беспамятства он успел выучить, кто как двигается рядом с ним и не открывая глаз, так зачем сейчас подвергать себя такой пытке?              На лицо вдруг посыпались холодные капли, и размежить веки всё-таки пришлось. Пока муть перед глазами пыталась сложиться в объёмные фигуры, его плечи оторвали от постели и положили под них что-то типа сложенного одеяла, так что мужчина теперь полусидел и, должно быть, выглядел почти пристойно, по крайней мере, хотелось в это верить. Тело всё ещё полностью не слушалось, но хотя бы реагировало на желание владельца потянуть спину.              — Ты один тут выспался, между прочим, —Такао почувствовал лёгкий, но неприятный тычок под рёбра и недовольно зашипел. Давно с ним никто не обращался настолько непочтительно, хотя дзёнин понимал, что так Чонган выплескивает волнение. Сам поругает, потом сам пожалеет, а ругаться-то было за что. — Молодость вспомнил, да? Чему ты её научишь, коли сам дурной ещё?       — Дедушка Чонган!       — А она за тебя заступается, ты погляди, — старик цокнул языком, — всё, сил моих нет.              Невысокий силуэт, говоривший голосом Чонгана, вышел, недовольно хлопнув дверью, чтобы спустя минуту начать чем-то греметь. Такао пытался всматриваться в пространство, отчего глаза невольно заслезились, и это существенно помогло процессу. Теперь он ясно видел перед собой лицо девушки. Наверняка напугал, так что она сейчас молчит и не знает, что случилось. Рукой попытался потянуться к ней, как кисть будто снова обожгло.       — Осторожнее! —Мэй порывисто положила свою руку ему на предплечье, удерживая от нового жеста. — Ожоги ещё не сошли.       — Ско… — сухое горло отказывалось нормально функционировать, так что пришлось опять приложиться к противной сладкой жидкости, любезно поданной кицунэ, — сколько меня не было?              Дурак. Правильно Чонган говорит, путного в Такао мало, если тот двумя словами вызвал у девушки ещё больший испуг. «Не было». Другого выражения не нашлось… Ответ последовал после нескольких глубоких вдохов.       — Четыре дня.              Осознание пришло вместе с приступом сухого кашля. Четыре дня? Конечно, не неделя, но тоже большой срок. За это время…       — Хонг вернулся, письменно всё изложил и запечатал. На столе лежит. Азуми сказала, что новый запас «Волчьих слёз» приготовила и по сумкам разложила…       — Подожди. А ты?              Мэй опустила взгляд. Сёдзи подвинулась, пропуская старого ниндзя, несущего на подносе две миски.       — А она твою голову от моего праведного гнева берегла. Смотри, — Чонган поставил свою ношу и повернулся, обращаясь к девушке, — одна тебе, другая ему, поешьте оба. Твоя с тофу, а он обойдется. Чай знаешь где.               Выслушав благодарность, дедушка шутливо замахнулся на главу клана и ушел, поглаживая усы и пряча облегчение. Давно не было, чтоб так трудно было этого, с позволения, колдуна с той стороны вытаскивать. Надо вообще запретить ему старые книжки покупать, кто знает, может, в очередной он что похлеще вычитает, чем вызов грозы на чьи-то головы. Ладно брови на месте остались, а то опять Сатоши пришлось бы кистью по лицу водить, как в тот раз.              Принесенный бульон выглядел и пах очень аппетитно. На поверхности плавали кружочки жира, а на дне обнаружился кусок имбиря и пара горошин перца. Несмотря на неловкость ситуации, Мэй спокойно помогла Такао поесть, а после даже угостила тофу из собственной тарелки. Это было так трогательно, что у мужчины на лице невольно поселилась лёгкая улыбка, в награду за которую он получил несколько мягких поцелуев. Уже не солёных, как те, что чувствовал через тяжелую дрёму. Долгого разговора не могло получиться, и скоро мужчина снова уснул, на этот раз без сновидений.              ***       Камисори медленно скользила по подбородку, послушная в руках гейши. Ожоги на ладонях почти не оставили следов, но вот так доверительно подставлять горло под девичью руку с бритвой стало для Такао доброй традицией. Сам он никогда не мог так быстро сбрить отросшую щетину, а Мэй справлялась с этим на ура.       — Такао, — маленький ритуал завершился, и теперь можно было провести остаток вечера, нежась в объятиях друг друга, — ты говорил, что видел тогда хороший сон, но в книгах нет ничего о том, как отличить его от реальности. Как ты понял, что нужно проснуться?              Мужчина коснулся губами её виска.       — Какой бы глубокой ни была вода в пруду, ей всё равно не вместить луну целиком. Чего-то да не будет хватать. А та луна и вполовину не была так прекрасна, как эта.