Часть 2

Сквозь приоткрытую форточку тянуло холодом. Сергея пробрало до самых костей, но он не мог согреться под своим тонким одеялом. И до форточки не дотянуться — его, словно бешеную собаку, каждую ночь привязывали ремнями к кровати, а утром сразу же заматывали в смирительную рубашку. Сережа знал, что у него есть способ согреться. Вот только для него совершенно неприемлемый. — Зря ты отгораживаешься, — язвительно прошептал на ухо Птица, — никуда ты не денешься, рано или поздно попросишь. — Лучше от воспаления лёгких сдохнуть, — огрызнулся в ответ Сергей. Он уже почти не чувствовал пальцы ног, так они замерзли. Словно у лечащего персонала была задача свести его в могилу без шума и пыли. Действительно, ну заболел пациент, всякое бывает. Птица негромко зашелестел перьями — этот звук был бы успокаивающим, если бы не пугал до ужаса. — Тебя здесь нет, — начал свою мантру Сережа, — ты не существуешь… — Существую. Я здесь, с тобой, в тебе. И никогда не уйду от тебя. Я тебя не брошу. Не то, что все остальные, — Птица наклонился прямо к лицу Разумовского, хищно улыбнулся, — Олег тебя бро-о-сил. Ушёл. И сгинул. — Замолчи! — сорвался Сережа, — ненавижу тебя! — А хочешь, я снова стану им? И буду согревать тебя всю ночь, — голос Птицы понизился до почти интимного шепота, — так ты легче уснешь… Я берегу тебя. — От тебя мне только хуже! Тебя не существует, я просто болен, — повторил Разумовский и прикрыл глаза. Его тело вновь прошила леденящая дрожь. Почему нельзя закрывать на ночь форточку? — На улице не так уж и холодно, — заметил Птица, поднявшись на ноги и высматривая что-то сквозь решетку. — Ты в перьях, — буркнул Сережа. — Ну разве я не чудо? — засмеялся Птица и снова приблизился к нему, — попроси… — Нет. — Скажи: стань Олегом. И я им стану. Тебе станет легче… Я хочу помочь. — Если бы не ты, ничего бы этого не было! — закричал Сережа и дернулся — Птица потянулся к нему когтистой рукой, — не трогай меня! — Тише, тише… — персональное чудовище Разумовского прикоснулся к его лицу почти нежно, — от себя не убежишь, Сереженька… Разумовский сжал губы, чтобы они не дрожали. Беспомощность… вот что злило его больше всего. Если бы хоть кто-то навестил его здесь… Хоть кто-то, кому судьба Сергея Разумовского была хоть немного важна… Да если этот полицейский… Игорь Гром. Он просто выполнял свою работу. Если бы не Птица, они могли бы подружиться… — Подружиться?! — визгливый голос Птицы гвоздями впился в уши, — сначала Олег, теперь этот майор Гром?! Кто угодно, лишь бы не я! Один тебя бросил, другой — упек в психушку! И ты им был бы рад больше, чем мне! Предатель! Беспомощное ничтожество! С этими словами он размахнулся и ударил Сережу в солнечное сплетение. Боль была настолько сильной, что Разумовский вскрикнул. Он не мог ответить, не мог защититься. А Птица продолжал методично избивать его. «Это только в моей голове… Никто не бьет меня по-настоящему… Это только в моей голове», — повторял Сережа, но вскоре боль совсем оглушила его. Не сразу, но Птица отступил. Уселся рядом, слегка пнув Сергея в бок, мол, разлегся тут, обхватил когтистой лапой за шею: — Мы неразделимы. Ты и я. Мы одно целое. И чем быстрее ты с этим смиришься, тем будет лучше для тебя, идиот! Сережа отвернулся. Он не хотел радовать Птицу слезящимися глазами. Но Птица все равно их заметил. Усмехнулся в полумраке, перекинул ногу через Сережино бедро и уселся на нем, довольно облизываясь. — Вот зачем ты меня обижаешь? Мог сейчас спать мирно и спокойно. Я тебе и Игоря могу показать, хочешь? Разумовский не ответил. — Слабак, — констатировал Птица, — даже в слабости признаться не можешь. Тебе всегда нужна опора, поэтому и Олег, и Гром так тебя притягивают. Но они никогда не станут для тебя тем, кем являюсь я! — Это точно, — еле слышно прошептал Сережа, — они не стали бы… — Да попроси ты! — заорал Птица, схватив Разумовского за предплечья. Сережа только слегка поморщился — острые когти царапнули под задравшимся рукавом больничной пижамы. — Не хочу… доставлять тебе удовольствие… — совсем тихо ответил он. Птица с минуту разглядывал его в темноте, потом вдруг слез с него и отошел. Стало так тихо, что Сереже показалось, будто бы его кошмар закончился. — Сережа! До боли знакомый голос заставил Разумовского рывком повернуть голову. — Олег… — совсем слабо произнес он, что стало противно от самого себя. — Сереж… Как ты тут… — Волков выступил из темноты и бросился к нему. — Олег! — в глазах стояли непрошеные слезы. Он хотел протянуть руки, обнять друга, но они по-прежнему были пристегнуты, — развяжи меня. Волков опустился рядом с ним на корточки, зарылся пальцами в рыжие волосы. — Как я по тебе скучал… Что же с тобой стало? Меня не было всего два года! Сережа беспомощно улыбался. Этого просто не могло быть… Олег… здесь?! — Я вытащу тебя отсюда, Сереж, обещаю! Ты веришь мне? Долгожданное «да» было готово сорваться с губ. Но в груди внезапно сжался тугой узел страха. — Олег, развяжи меня, пожалуйста. У меня руки затекли. — Конечно, — Волков приподнялся, положил теплые ладони на Сережины пальцы, пытаясь их согреть, — но ты же мне веришь? Скажи! Разумовский замер. Страшная догадка вихрем пронеслась у него в мозгу. Он дернулся в сторону и отчаянно, глухо завыл, уткнувшись лицом в подушку.