Часть 2

Сакура любит своих родителей с нежной свирепостью, которая присуща только ей. То, как она крепче сжимает их, как будто они могут улететь, когда она обнимает их, полностью принадлежит ей. Иногда родители замечают, что она смотрит на них с печалью и облегчением в равной степени на лице. Это рвано и тепло, как запах любимого человека, который только что вернулся с войны, живой и невредимый. Она пытается любить своих родителей достаточно, чтобы искупить грехи, которые она совершает во сне. Но потом она вспоминает взгляд черноволосого мальчика и его слезы, когда он кричал на нее о предательстве. Есть вещи, которые никогда нельзя простить. . — Я хочу быть шиноби, мама. Большинство детей все ещё мечтают о героях в позолоченном хитай-ате в ее возрасте. Она никогда так не думала. Вспышки запекшейся крови, печали и воткнутый кунай в горло человека, чьим единственным грехом было быть врагом, гарантируют это. Убийство невинных вызывает у нее тошноту, и она видит сны под звуки предсмертных хрипов. Тем не менее, что-то внутри нее говорит ей быть ниндзя, что, если бы она этого не сделала, она бы жила с сожалением, шепчущим ей на ухо, всю оставшуюся жизнь. Поэтому она спрашивает об Академии. Ее мать приобретает странный оттенок желтого, и это напоминает Сакуре о еще не зажившем синяке. Мысль о том, чтобы отправить свою маленькую девочку на войну, должна казаться ее матери невообразимой. Сакура не рассказывает ей о снах, в которых она была на войне, была клинком и врагом одновременно. Несмотря на ее инстинктивную потребность стать ребенком-солдатом для деревни, она хочет прожить детство. Это кажется чужеродной идеей в ее голове, чем-то, о чем она знает только из вторых рук. Существует дихотомия между этим чувством дистанции и ее отчетливыми воспоминаниями о том, как родители завернули ее в одеяла и подарили пушистые розовые игрушки.