Глава 12

Оставив последнее слово за собой, Сет вышел за дверь и песчинками рассеялся с первым дуновением ветра. Знал, его воля будет исполнена, так или иначе, а до человеческих страстей ему дела не было. В воздухе повисла раскаленная тишина, которую не смел нарушить никто из присутствующих. Рассудок, на мгновение, казалось, покинувший Эвтиду, капля за каплей возвращался к ней. Обученная хладнокровию она словно по команде обратила все свои мысли к единственной цели — Саамону Хемсету, да разверзнется под ним пекло Исфета. Стоило только последним кусочкам мозаики встать на свои места, как прочее перестало иметь какое-либо значение. Неужели и вправду существует та самая судьба, которая сводит и разводит тропинки человеческих жизней в нужном месте в нужный час? Поперек этой тропы не встать, поэтому в конечном счете череда неотвратимых событий и встреч продолжает свой ход, однако все теперь чувствуют — началась решающая партия. Совсем скоро эпистат прознает об их побеге, и, Ра свидетель, пустится в погоню, самую яростную на веку ныне живущих. Реммао сделал шаг в сторону Эвтиды, но та лишь выставила перед собой ладонь, моментально пресекая попытку приблизиться к себе. Покорно замерев, наставник начал было: — Эва, послушай… — Дальше я иду одна, — заявила шезму, чем моментально вызвала возмущение присутствующих. Доверие… было разрушено практически до основания. — Ни за что, — твердо отозвался Рем, которому все же не удалось скрыть нотки страха в голосе, — ты даже не представляешь, что тебя ждет. — Брат прав, мы должны завершить дело вместе, хотя бы ради общего успеха, — вмешался Рэймсс. — На кону твоя свобода. Каждый из братьев приводил свои аргументы, которые, как им казалось, могли бы повлиять на Эвтиду, и теперь трое шезму испытующе глядели друг на друга, пока голос не подал Ливий. — Эва, моя милая госпожа, я знаю, что раз решив, ты уже не отступишься, поэтому молю богами, не делай этого в одиночку. Чересчур уж тяжкое Сет взвалил на тебя бремя, не пожалеет, если сгинешь. Он был прав, как и всегда. Эву враз обдало холодом при мысли, что на пути к свободе ей придется столкнуться с Саамоном, который не пременет избавиться от нее так же, как и много лет назад отправил в Дуат многих черномагов. — Я сделаю все, что хочешь, только позволь пойти с тобой. Впервые такой смиренный, практически униженный своей мрачной мольбой, Реммао неожиданно склонился перед Эвтидой, опустив взгляд и не смея поднимать головы до тех пор, пока не услышит приговор. Доверие, доверие, доверие… его семя дало росток в самом сердце. — Идет, — с тяжелым вздохом Эва сдалась, но тут же предъявила свои условия, — только ты будешь молчать, чтобы твой рот не извергал лишний раз ложь. Будешь молчать до тех пор, пока я сама не заговорю с тобой, а когда это случится, то я не желаю слышать ничего кроме правды. Реммао лишь согласно кивнул, давая понять, что принял условия всерьез. Ливий, с видимым облегчением, сказал: — Вам стоит поспешить, иначе все прежние усилия станут напрасны. Окончательно придя в себя, Эвтида наспех обняла Пеллийского. — Хворь отступит, я обещаю, — заверила она. — Только не забудь назвать мое имя в порту Александрии, — улыбнулся он, затем на греческий манер пожал руки Реммао и Рэймссу, потрепал за ухом пса, после чего они наконец простились. Как бы ни хотелось Ливию сберечь этих троих, самому отправиться с ними и разобраться во всем, не мог он оставить свой пост — больные и подопечные лекари нуждались в нем. А значит он вернется в поселение и продолжит свое дело. Путь до Мемфиса занял без малого пять дней. Ночи были холодными и жуткими, несколько раз шезму едва не угодили в руки кочевников, промышляющих разбоем. Однако хуже всего переносить удавалось молчание, стойкое и упрямое. Рэймсс взял на себя ответственность объявлять, когда и как долго у них будет привал. Встречались им и опустевшие дома, и целые селения, где черномаги теперь вольно устраивались на ночлег. Хворь действительно расползалась все дальше и дальше словно дикая саранча, голод которой с каждым восходом солнца лишь усиливался. Так, под раскатистое эхо смерти, каждый думал о своем. В дороге Эвтида шагами отмеряла свои мысли, и чем ближе был заветный город, тем яснее становился ответ. Исфет, на месте Реммао она поступила бы точно также! Шутка ли, когда на одной чаше весов твоя собственная жизнь, а на другой жалкая соплячка, которая тебя ни во что не ставит. Раньше наставник был чужим и далеким, как мог терпел он вздорный нрав непутевой ученицы, но даже в его давно охладевшей душе нашлось место для чего-то большего, чем прозаичная жажда выжить. Пусть и слишком поздно, когда их осталось всего трое, но им удалось изменить прежние устои шезму, прежде всего изменившись самим. Когда до переправы в Мемфис оставалось уже совсем недолго, Эва решилась на разговор — именно она была обязана начать его, потому как Реммао исполнял приказ исправно, не произнеся ни слова и даже, казалось, дыша в другую сторону. Вечерами, перед самым закатом, ей все же удавалось поймать на себе его пристальный и в то же время обеспокоенный взгляд. Тогда она невольно храбрилась и всем своим видом давала понять, что волноваться о ней незачем, и с первыми лучами они без промедлений смогут продолжить двигаться вперед. — Пройдемся. Вместе они покинули место ночлега, чтобы уединиться. Время в тишине пошло им на пользу, и оба на удивление были спокойны, уверенные в том, что какой бы выбор каждый из них не сделал, второй безоговорочно примет его. Остановившись у склона, с которого был виден как на ладони западный берег, парочка, не спеша со словами, принялась наблюдать за рождающейся столицей. Было очевидно, что несмотря на бедственное положение прочих земель, Мемфис расцветал — тут и там виднелись свежие храмы, десятками возводились дворцы и резиденции для пришлой знати, множились некрополи. Неизбежным теперь казалось объединение Верхнего и Нижнего Египта, и только богам было ведомо, каким будет это новое царство. — Извини, что вспылила, — Эва наконец подняла взгляд на наставника, — не мне быть твоим судьей. Ты поступал так, как считал нужным, я тебя не виню. Реммао усмехнулся так, как только он умел и сказал: — На этот раз тебе не за что просить прощения. Он сжал ее ладони в своих и, наверное, впервые в жизни искренне раскаялся. Чувства, давно забытые, снова наполняли его теперь, больше не было тайн и недомолвок, только простая и ясная честность. Эвтида Меренсет была его свободой во всех смыслах — от оков долга, но более всего от прошлого себя, что был поглощен тьмой. Увечье делало лицо и без того серьезного наставника особенно выразительным. Шезму мягко поцеловала его в уголок губ, где заканчивался шрам. Затем они долго стояли в объятиях друг друга, прежде чем Рем осторожно поинтересовался: — Тебе удалось встретиться с братом? Эва рассказала о последнем разговоре с Исманом, а также о своем обещании, которое нарушила едва ли не мгновение спустя. — Это больше не месть, но я обязана довести мое дело с Сетом до конца, иначе и правда умру, — невозмутимо произнесла Эвтида. Отныне она боролась за живых, в том числе и за себя. Больше она не отвернется от света. — Пора возвращаться, — Реммао прервал ее размышления. — Рэйм наверняка уже всю Ба вывернул наизнанку, — улыбнулась Эвтида. — С него станется. Младший и правда не находил себе места, рассеянно наблюдая за гуляющим неподалеку псом, а заметив этих двоих держащимися за руки на пути к стоянке, даже на мгновение расчувствовался. На следующее утро все трое благополучно переправились на противоположный берег, подкупив одного старого лодочника. Изнутри Мемфис оказался еще более роскошным, чем издали. Многое изменилось с тех пор, как братья были здесь в последний раз — улицы были им уже не знакомы, лавки ломились от заморских диковин, а чужеземные умельцы трудились над какими-то чудесами в своих мастерских. В глаза бросались также меджаи, расставленные на каждом углу в качестве патрульных. Ночью пройти мимо них будет невозможно, именно поэтому на сей раз шезму отдали предпочтение дневной «прогулке». Поклажу и пса пришлось оставить у местной торговки за серебро, пообещав заплатить столько же сверху, если та сбережет их скарб. От накидок и прочих атрибутов черной магии пришлось избавиться еще на том берегу, ведь поймай их кто с этим в столице, казнь была бы неизбежна. К полудню добрались до главного храма, куда все трое незамеченными проникли через сад — дважды обойдя обитель богов кругом, им все же удалось найти брешь в стене. Внутри стоял едва ли не удушающий запах благовоний, совсем юные мальчики-прислужники, уткнув взгляд себе под ноги, таскали масла, цветы и фрукты в святилище, где вечером фараон будет совершать жертвоприношение. — Туда, — кивнул Реммао вслед бритоголовых и босых слуг. Осторожно продвигаясь по коридорам все глубже внутрь храма, Эвтида, к своему удивлению, заметила, что совсем не чувствует страха. Рэймсс, шедший перед ней, выглядел внушающе и не отставал от старшего брата, который шел первым. Назад дороги не было — мысль об этом холодила не только затылок, но и кровь. — Что будем делать с Саамоном? — прошептала шезму. — Нападем, — коротко ответил Рем. — А как же прислужники? Наверняка, он там не один, — скептически заметил Рэйм. — Не думаю, что они вмешаются, — после непродолжительных раздумий отозвался наставник, — они еще дети и не осмелятся осквернять себя и храм. В святилище и правда было запрещено применять силу, жрецы как правило орудовали словом и всем остальным наставляли делать так же. Однако это не касалось военных, что убивали для фараона, феодалов, что день и ночь лупили своих рабов, а еще отступников. Шезму решили бежать с земель Ра, поэтому весьма цинично полагали, что кара их уже не настигнет. Наконец за следующим поворотом послышался голос, сухой, как прошлогодний камыш, но громкий и властный, словно эхо Менеса II. Эвтида поняла — это и есть Саамон, потому что на мгновение Реммао замер, а взгляд его растворился где-то в прошлом. Однако, быстро переглянувшись, все трое в последний раз коснулись рукоятей своих кинжалов и вошли в святилище. Множество лампад освещали комнату, у подножия алтаря были сложены дары и дымились пучки сушеных трав. Увидев троих чужаков, маленькие прислужники вздрогнули и сразу обратили растерянные взгляды на фигуру в центре. Верховный жрец стоял спиной, парика он не носил, вместо этого голая кожа черепа была густо измазана золой, на плечи была накинута лоснящаяся шкура леопарда, мертвая голова которого свисала так, что казалось, будто зверь вот-вот атакует своих жертв. — Саамон, игра окончена, сдайся, и, возможно, смерть твоя будет быстрой, — наставник вынул кинжал, не спуская глаз со жреца. — Реммао, столько лет прошло, но вот ты здесь, да и братец твой тоже, — мужчина медленно повернулся к давним знакомым, на губах у него играла жуткая улыбка, — а где же моя малышка Дия? И кто эта прекрасная незнакомка? Эвтида почувствовала, как цепкий взгляд Саамона заскользил по ней, от чего ей стало не по себе. — Дия мертва, — с горьким укором произнес Рэймсс. — Вот как, жаль, она была способной, во всех смыслах, — ухмыльнулся жрец, а затем, шлепнув одного из прислужников по тощим ягодицам, сказал, — ступайте, ребята, сейчас вам здесь не место. Мальчишки замешкались, но ослушаться не посмели. Вскоре топот их босых ног стих в глубине бесчисленных коридоров. Эва невольно скривилась, понимая, насколько жестоким и мерзким был Саамон Хемсет. Не понаслышке шезму знала, каково это, когда будучи беспомощным дитем, твоего неокрепшего тела касаются силой. Зрелище это пробудило в ней гнев. — По твоей вине погибло достаточно людей, твоя смерть станет последней, — едва не прорычала Эвтида. — Какую же чушь может себе позволить сказать такая красавица, зная, что ей все простится. Происходящее казалось абсурдом — все шло совсем не так, как Эва себе представляла, не стоило им заводить разговор с этой падалью, не стоило смотреть в его налитые кровью глаза. Каждая секунда отдаляла их от цели, но внезапно шезму поняла, что Саамон Хемсет боится. Их было трое, а он один, наверняка он отослал прислужников, чтобы те позвали на помощь. Тянуть дальше было нельзя, это понял и Реммао и напал первым. Мужчины сцепились в яростной схватке, при первом столкновении наставнику удалось оставить порез на лице жреца, но, взревев от боли, тот одним мощным броском выбил оружие из рук противника. Очень быстро они повалились на пол, каждый стараясь оказаться сверху другого. В полумраке святилища все движения казались хаотичными, улучив момент, Рэйм навалился на жреца, и вдвоем с братом им удалось его обездвижить. Тогда Эва подлетела к ним, нацелившись в горло Саамону уже своим кописом. Однако тот защитился от смертельного удара, схватившись прямо за лезвие. Собственная густая теплая кровь полилась жрецу на лицо, а его гримаса делала картину еще более ужасающей. — Эва! — крикнул Рем, сам не зная, то ли велел ей поднажать, то ли отступить. Крепче перехватив рукоять, шезму надавила изо всех, и рука жреца задрожала. Лезвие уже медленно опускалось ближе к горлу, но неожиданно Саамон начал произносить заклинание. С каждым словом силы покидали черномагов и напитывали верховного жреца, вены на его руках вздулись, и уже в следующий миг он сбросил с себя всех троих. Выражение лиц шезму заставило Саамона дико рассмеяться. Затем он лениво подобрал оброненный Реммао кинжал и медленно двинулся к ним. — Еще шаг, жрец, и ты отправишься в Дуат! На этот раз удивляться пришлось всем, ведь в святилище вбежал Верховный эпистат. Амен тяжело дышал, видно, спешил и прибыл вперед своего отряда. Охотник, пусть и с небольшим опозданием, но тоже решил загадку о происхождении хвори. Допросив в то утро Ливия, он понял одну вещь — виновником распространения заразы и смерти его родителей был один и тот же человек. Сперва на колесницах, а затем и по реке он в кратчайшие сроки добрался до столицы. — Только после тебя, фараонская псина, — оскалился Саамон, после чего был сбит с ног эпистатом. Эвтида наблюдала за схваткой во все глаза и даже не заметила, что они с Рэймссом крепко держатся за руки, сжавшись где-то в углу. Реммао не вмешивался и только загородил собой подопечных. Неведомое заклинание все еще действовало, поэтому вышло так, что жрец и эпистат боролись практически на равных. В конце концов железная хватка Амена сомкнулась вокруг шеи Саамона. Эпистат встал во весь свой исполинский рост и, вытянув руку, приподнял сопротивляющегося жреца над землей. Он метался, словно зверь попавший в силки, и судорожно ловил ртом воздух. Только что Эва была готова собственноручно покончить с ним, но теперь, глядя на эту пытку со стороны, не знала, что чувствовать. Пока она была в смятении, ход событий снова переменился — из последних сил Саамон снова прохрипел какое-то заклинание. Сперва никто не осознал, что произошло, но затем неожиданно для всех Амен отпустил ненавистного жреца. Тот рухнул на пол и зашелся в диком кашле. Сам же эпистат схватился теперь уже за свое горло и будто пытался избавиться от невидимой петли. Пальцами он неистово цеплялся за свою бледную кожу, оставляя на ней багровые следы. — Амен! — только и успела вскрикнуть Эвтида, когда кинжал пронзил его сердце. Рэймсс в ужасе отпрянул, Реммао почти до скрежета стиснул зубы, а сама Эва оцепенела от увиденного. — Прости, мама, — лишь послышался слабый голос некогда самого могучего воина в Египте, затем тело его обмякло, и жизнь утекла сквозь черную дыру в груди, а потухший взгляд застыл на Эве. Амен погиб, до самого конца сражаясь за тех, кого любил. Это было достойно и, несмотря на проступки его прошлого, заслуживало хоть немного уважения. Саамон Хемсет снова поднялся на ноги и вытер кровь с рук о свой грязный наряд. Настал их черед. Внезапно пол содрогнулся, а пламя в лампадах разошлось с такой силой, что эта вспышка едва не ослепила всех присутствующих. Эвтида почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок, а затем из ее собственной тени вышел Сет. — Саамон Хемсет, мой самый непокорный слуга, — прогремел голос бога на весь храм, — время расплаты пришло. Бесчисленные песчинки закружились по святилищу, смешиваясь с огнем и образуя обжигающий вихрь. — Нет! — воскликнул жрец, но тут же захлебнулся песком. Он набивался в него так туго, что кровь полилась из каждой поры на его теперь раздутом теле. Сет взмахнул рукой, и песок перемолол в пыль каждую клеточку того, что было прежде Саамоном, оставив после лишь шкуру леопарда. Огласив свою победу раскатистым смехом, Сет в последний раз улыбнулся Эве, после чего простился с ней навсегда. В святилище воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием шезму. — Вы в порядке? Никто не ранен? — Реммао первым пришел в себя и бегло осмотрел сперва Эвтиду, а затем Рэймсса. — Здесь нельзя оставаться, отряд эпистата скоро будет здесь. Тело Амена покоилось у алтаря, он был едва ли не самой значительной фигурой, а теперь его не стало, как и Саамона. Партия окончена. Дальнейшие события происходили постепенно одно за другим. Все еще находясь в Мемфисе, троица отыскала родных Дии. Вести о ее гибели ввели мать в глубокое горе, а отца в исступление. Эвтида вручила им резной гребень — единственное, что удалось сохранить после казни их дочери. Также не вдаваясь в детали, Эва заверила их, что люди, причинившие ей боль, теперь мертвы. Была в жизни Дии и любовь, с которой ждало ее воссоединение на полях Иалу. Пусть и немного, но раскрытая правда облегчила боль внезапной утраты. Позже они вернулись в Гермополь, где когда-то все для них только начиналось. Семья Исмана тяжело восприняла потерю любимого сына, но видеть живой и невредимой его названную сестру было всё же небольшим утешением. С некоторой болью в сердце Эвтида оставила с ними Омфиса, как напоминание о безграничной доброте Исмандеса. Уже в Александрии их, ко всеобщему удивлению, встретил Тизиан. Узнав правду обо всем случившемся, охотник принял решение не нести в себе гнев и скорбь. Он горевал о потере о друга, но верил, что смерть его была не напрасной. Еще от Тизиана шезму узнали последние вести — хворь начала отступать, новых заражений нет, а больные уже идут на поправку. Менес II вовсю готовился к триумфальному объединению Верхнего и Нижнего Египта, а Тизиана назначил новым Верховным эпистатом. Он пообещал присмотреть за Ливием и Герсой, которая, ожидаемо, решила покинуть пост помощницы лекаря и остаться в столице уже в качестве супруги эпистата. Ливий же передал через Тизиана письмо, в котором подробно было описано, где и к кому обратиться в Греции в первую очередь. От одного вида огромного корабля у Эвтиды кружилась голова. Совсем скоро им предстояло отправиться в далекие и чужие земли, но еще никогда неизвестность не казалась такой воодушевляющей. Свобода струилась по их венам, и это было лучшее чувство. Они были вместе и любили друг друга, стали настоящей семьей, теперь Эва не боялась это признать. Раны прошлого затянулись, она исцелилась и была готова жить дальше.