***

Ты должен сбросить с себя духовную нищенку, ведь больше этого никто не сможет сделать. М.А. Лабков. Отрывок из записи, которая была сделана на анонимном собрании жертв Антонийской общины, 20… год: — … Вероятно, — продолжал психолог Лабков, — авторитетом и фигурой отца в вашей общине, как раз служил он. Расскажите, в чем именно заключалась ваша трактовка? — А конкретнее?.. — отозвался Григорий. — Я имею ввиду, чем учение в общине отличалось от официального, православного. — …Может ещё труднее завернёшь? — Конечно! Отец Антоний… он кто? — Бл… да ёб… да как? — Вопрос совсем простой. Пожалуйста, не молчите. — Отец Антоний — это… отец! — Угу… — …Надеюсь, понятно? — То есть он пророк, я правильно понимаю? Или же он причислен к ряду тех самых священных плотников? — Каких именно плотников? — Ну-у-у, которые причислены к божьему лику. — КАКОМУ?!.. Блять! Дружочек!.. Ты не надел епитрахиль, для того чтобы провести исповедь по всем правилам! — Я просто хочу выяснить, как строилась ваша жизнь внутри общины… Антоний был главным? — Да. Община же Антонийская. — Каждый беспрекословно верил его слову? — Да. Потому что он говорил за Бога. — То есть выходит, в этой трактовке, Бог вселился в его тело и потому вы ему верили? Вы ему поклонялись? — ЧТО?! — Скажите, что такое, по вашему мнению, Бог? Как вы трактуете это понятие? — Да блятижи-пассатижи! — воскликнул Григорий. — Почему с меня-то пошли такие херовые вопросы?! Я отказываюсь на это отвечать! Только не здесь… — Почему? — спросил психолог. — Да ты посмотри на эти хари! Сплошные уголовники! — Чё?! На себя посмотри, петушок! — воскликнула баба Маня. — О чем я и говорю! Вы вообще зря их без цепей посадили! — Я смотрю, у вас произошёл конфликт? — спросил Лабков. — У меня? — вскрикнул Григорий. — Нет. С ними у меня нет конфликта. Но я надеюсь вы эти стулья хоть как-то прибили. Эти типы много лет в лесу прожили. Не успеешь оглянуться — они тут же из них виллы сварганят. — Я могу ответить на ваш вопрос! — заявил Сардар, отец Юли. — Бог — это… — Нет, погодите, — отвечает Лабков. — Мы теперь говорим про конфликт внутри общины. — Хорошо, — сказал Сардар, — я вас понял… — Ну, и? Не молчите! — Бог — это… — Да нет же! — прервал его психолог. — Подождите с Богом… — Нет! — прервал Сардар. — Это вы подождите! ОН ждать не будет… будьте уважительней… — Хорошо, извините. — … я уж молчу, что вы тут горланите его имя всуе. — Хорошо, простите… — Бог простит. — …Вы правы… Ну, так что вы хотели сказать? — Бог — это… — продолжал Сардар. — …опять «всуе», — промямлил в нос Григорий. — …это… — подбирал слова Юлькин папка, — нет, я обязательно сформулирую… это просто… Бог — это Бог, то есть… — Да он тебе ничё не скажет! Он же уголовник! — Что ты сказал, скотина?! — крикнул Сардар, поднявшись со стула. [Запись прервана] [Комментарий Лабкова] Можно сказать только одно. Люди, прожившие много лет внутри этой секты, крайне агрессивны. — подтирает нос салфеткой. — Они не чураются насилием, и даже напротив — воспринимают его, как единственно верное решение проблемы. Потому нашей команде пришлось привязать Сардара к стулу, как самого рьяного адепта такого взгляда на конфликты. [Запись собрания] — …Что? — переспросил Григорий. — А-а-а, телесные наказания? Да. Были. — Какого рода наказания практиковались внутри общины? — Разного рода были… Ну, розги, конечно, были. Но это ерунда. Таким даже детей не припугнёшь. На неделю хватало, разве что. Розги — воспитание больше для собак. — Значит, — сказал Лабков, — были и более изобретательные виды телесного наказания? — Ну, бля, были… — Расскажите. — Не-е-е, дружочек, о таком на зоне говорить не принято. — Даже так?! — Даже вот так. — Вы больше верьте этому брехуну! — крикнула баба Маня. — Всей семьёй лапшой накормитесь! — А вот Вы… — обращался психолог к бабе Мане, — испытывали телесные наказания? — Ну, мля, было дело. Рассказать? Ой, тяжело будет всё это рассказать… — А, кстати, — встрял Григорий, — в наказание некоторым выбивали зубы. — ЧТО?! — кричит баба Маня. — Это ты в чей огород хайло распахнул?! — Хорошо, друзья, — говорил Лабков, — давайте будем тише. — НЕТ, ПОГОДИТЕ! — кричит Сардар. — ВЫ ЗАЧЕМ ВООБЩЕ ЭТОГО ПРЕСТУПНИКА ПРИГЛАСИЛИ?! — Может я и преступник, — отвечает Григорий, — но ты мне скажи, что случилось с Юлькой? — А что с Юлькой?! — О, бедный Юлька! — пародистски язвил Григорий. — Я знал её, товарищ мозгоправ! Это был человек жадный до остроумия, неистощимый на поиски знаний! — Что ты мелешь? — проговорил Сардар. — Она тысячу раз таскала за спиной учебники. А теперь это само отвращение и тошнотой подступает к горлу. — Я не понял! Ты мою дочь в покойники записать решил?! — Нет. Решил побить. Так. На всякий случай. Если вдруг снова захочет грызть свои учебники в никому не нужной школе… — Ах, ты сука! — обиженно завопил Сардар. — Развяжите меня! [Запись прервана] [Комментарий Лабкова] В последствии выяснилось, что для членов Антонийской общины такое поведение было в норме. Каждую субботу проводилась… скажем так, исповедь. Только если в православной, или же католической, конфессиях исповедь проводится наедине с отцом, то здесь сознания в своих грехах можно сравнить с… «каминг-аутом», то есть каждый член, то есть общества, должен знать о твоих «с кем ненужным лишний раз ты переспал». За что потом показательно всеми порицался. Отменялся. И вновь принимался, как брат. [Запись собрания] — …Хорошо, — сказал Лабков, поглядывая на агрессивный, закрытый кляпом, рот Сардара, — Теперь мы сможем продолжить. И теперь мы будем разговаривать только посредством этого мячика, — психолог поднял его над головой, — правила просты: говорит только тот, у кого он в руках. Давайте теперь Вам дадим слово. — Вы точно этого хотите? — переспросил Август. — Да, конечно, — сказал ведущий, передавая ему мячик. — Вы же ещё ни единого слова нам не сказали. — По всей вероятности… это проходит так же, как и исповедь? — Да, конечно. Только ругать мы Вас не будем. Смотрите. Про субботу мы всё поняли. Расскажите же теперь нам про воскресенье в мельчайших подробностях. — Ну, — начал Август, — сначала подъём. Потом умываемся. Затем делаем свои дела. Я, например, люблю копать по утрам червей… — Погодите, — прервал его Лабков, — нам сейчас не ЭТО важно. Вы нам расскажите какие обряды проходят по воскресеньям? — А, это… — проронил Август. — О-о-о, это моё любимое! — воскликнул Григорий. — …Ну, — продолжал священник, — в воскресные дни мы причащаемся. — То есть общаетесь с Богом напрямую? — Да, — ответил Август. — Как это происходит? — спросил психолог. — Мы не можем общаться с НИМ, как отец Антоний. У обычного человека на это слишком мало сил. Для этого мы варим специальный бульон. Все его пьют и общаются со святым духом. То есть посредством танцев, пений и отдачи любви всем окружающим. — Что за бульон? — спросил Лабков. — Я не знаю… — Отец Август, — обратился Григорий, — так Вы же его и варите! — Да?! — переспросил Лабков. — Да?! А, ну да, да… Я варю… — И что там? — Разные травы… корнеплоды… грибы, специи… — Не просто грибы, прошу заметить! — вновь встрял Григорий — Григорий, — обратился психолог, — говорит только тот, у кого мячик. — Извините, — ответил он, — я просто продвигаю дело вперёд. Сотрудничаю, так сказать. — Что, простите? — Ах, ты сукин сын! — кричит баба Маня. — Крыса! — Не то что крыса, — отвечает Григорий, — я просто свидетель… Ну, программа защиты… Ну, вы что? Господи, вы не сечёте что ли?! — Расслабьтесь, — прерывает его Лабков, — это анонимное собрание. — Да ну?! А камеры стоят тут для чего? В зале повисла тишина. Все члены собрания поняли, что им по ушам надрачивают. Осталось решить кто тут самый главный челн томленья — психолог или собравшиеся, или всё же тот, кто этот фанатичный бульон заварил? Григорий всё же решил долго не томится этими немыми вопросами, и тут же выпалил: — ПСИЛОЦИБИНЧИКИ! Да, он решил играть по-крупному. — Что? — переспросил психолог. — Я говорю: ПСИЛОЦИБИНЧИКИ! Грибочки! Психоделики. Кайфушечки!.. Ну ё!.. Ну в бульон их добавляют! — Не может быть… — проронил психолог, — Август, Вы?.. — Да… — ответил Август. — Да… — И кто это пьёт?.. — Все… — И дети?! — И дети… В своё оправдание… то есть… мы думали… — Что «всё нормально»? — Да!.. Что всё нормально… а я… ну… в общине с 10 лет… — ВЫ УПОТРЕБЛЯЛИ НАРКОТИКИ С 10 ЛЕТ?! — А я и говорю, — крикнул Григорий, — уголовники сплошные! Одни наркоманы, барыги и насильники, — тут он тыкнул в немого Сардара. — Жаль, что тупоголовость не является статьёй. А то бы и тупиков тоже выпалил бы! — А ТЫ?! — отвечала баба Маня. — А ТЫ?! — А я что? — сказал Григорий. — Я не тупой! У меня имущества не было и нет! Делиться не чем, только впечатлениями!.. — Погодите, — встрял Лабков, — имущество? — А ТЫ?! — продолжал Григорий. — А ты, старуха?! А что ты?! Товарищ мозгоправ!.. Фанатики — да, наркоманы — безусловно, поборники за правду, лгуны и насильники — конечно же тоже!.. Но вдруг в нашей общине завелись убийцы?! Я знаю, что у нас пропали некоторые ребята! И Вы посмотрите на эту древнюю балду! На эту кашеварку! Я думаю, она своим варевом точно кого-нибудь да убила!.. Все закрыли свои рты. Абсолютно немая пауза. Кажется и немее некуда. Все присутствующие, что не имели своего голоса прежде — своими глазами говорили «подлец». А в остальном, только тишина. Тишина, да ворчливые попытки Сардара выпутаться из своих оков. Немота… да всхлипывания бедной старухи. Она проронила слезу. Вытерла платком. И сказала: — Помолчал бы. Да не стыдился бы так. Позорник… Лабков добился своего. Он растряс тут каждого своими вопросами и теперь все были готовы сказать своё слово, в надежде, что им они перережут ворчливые глотки. Григорий не останавливался. Он готов был нанести 28 ударов ножом, если бы то потребовалось: — А ты не просто мозгоправ… Ты мозгоправище! Хорошо. Твоя взяла. Всё расскажу. Всё выпалю. Дай сюда этот блядский мячик!.. Сразу дам знать: все эти года я был чужим. Мне просто нужно было где-то жить. А с моим прошлым — увы и ах, — хуй мне, а не нормальная гражданская жизнь. А тут хлев, тут хлеб! Разрисованных чмырдяев нет, уёбков с дубинками — тоже!.. Природа… Ляпота, одним словом! Но я никогда не был за них. Запомните, суки! Я вашу мозгокашу не люблю. Бог? Да, верю. Но не так, убожества вы стрёмные. Срётесь под себя, чуть мат заслышите. Срите, нахуй! Наш психохуй только этого и ждёт, всё полакомиться хочет… — Григорий, я… — хотел сказать Лабков. — У меня мяч! — крикнул Гриша. — Я здесь право имею! Довольно! Я наслушался твоих тупых «наводящих» вопросов. Хотел? Получай!.. Григорий зажмурился. Вытер лоб, собрав все мысли в кучу: — Я давно знал, что эту лавочку прикроют. Конечно прикроют, а как иначе?! Вот, «есть некий древний, всемогущий, мудрый хуй». Но скажу не очень-то и мудрый. Хитрый скорее. Хаты на себя переписывает! «Хочешь спасти свою душу? Вот тебе документик, квартирка тебе в нашем ковчеге не понадобится! И ты теперь убогий — то есть рядом с Богом! Аллилуйя! Ты спасён»! Но у меня ничего не было. Хуй ты стрясёшь то, чего нет. «Ну, ладно, и так сойдёт» — сказал он мне тогда. И поселился я с краюшку. Рядом с лесом. Оттуда всё хорошо видно. Оттуда же я и увидел свой второй ахуй, в первую же субботу! на исповеди! Чмошников жизнь побила, а они, обиженки, — вымещают свою злобу на новеньких, прикрываясь общим благом. «Ещё одна дедовщина» — подумал я. И не стерпел — полез в драку. Так меня в первый, и в последний, раз высекли. А потом в подвал на месяц закинули. Тогда я и понял «чё к чему». А потом уже и третий — СВЯТОЙ АХУЙ! Грибочечки, товарищи! Которые детишкам дедушка мороз дарит за хорошее поведение! — А все в общине знали, что за бульон они пьют? — спросил Лабков. — Не-е-ет! — ответил Григорий. — Даже наш лучезарный Август, который это всё варил, не понял. Светлая он голова. Летний, солнечный он мальчик! А я, что греха таить, по опыту понял. Как галлюны поймал. И чё? Ну ничё, привык. И не таких уродов видывал. Хотя, конечно, жалкое это было всё зрелище. Особенно по воскресеньям. Надо ли говорить, что ни с каким Богом я не разговаривал? Никто с ним на этих «причастиях» не говорил! Он с долбаёбами дел вести не любит. Дальше шло всё тихонечко. У себя дома, как надо! Слышите? «Как надо» молился! Тайком, естественно… И нормально, вроде бы, всё было… Пока не появились те два пацана. Кто бы знал, что фанатики так кидаются на вилы только заслышав про пидоров. Казалось бы, наплевать! Но нет! Как только этот кудрявый дрыщ появился — все посходили с ума! Все стали с оружием ходить! Ты представь себе, психохуйчик! Они испугались, что какой-то пацан мужикам будет хуи грызть! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Ой… — Гриша вытер слезу, — …ну и умора. А потом он, и вот этот, — он показал на Августа, — сбежали вместе под ручку! Ну и я тогда же. Понимал, что облава будет скоро. Потом, что было — не знаю. Ну… пропал, наверное, кто-то. Хуй знает, что случилось. Может убил кто-то. Я бы не удивился. — …Ещё что-то? — спросил Лабков. — Нет. — сказал Григорий. — Я всё сказал. И тем самым он поставил в разговоре точку. [Запись прервана] [Комментарий Лабкова] Думаю, комментарии излишни. Григорий нам всё поведал. И поставил жирную точку. Остаётся только гадать, что будет со всеми жертвами Антонийской секты. Конечно, у нас осталось куча вопросов, которые мы зададим, но… всех держать мы уже не можем. И потому задали основной массе участников один небольшой вопрос: «Что для вас Бог?». [Запись собрания] — Отец, — ответил Сардар. — Отец, — ответили его жена и дочь. Ещё много ответов звучали таким же образом. — Мать, — ответила баба Маня. — А почему «мать»? — спросил Лабков. — А почему Бог не может быть матерью? — сказала она. — Ваше право, — ответил психолог, — Вы? — с наигранной вежливостью спросил он у Григория. — Мой Бог — О́дин!.. Одноглазый Бог воинов! Предатель воинов!.. — Григорий, — прервал его Лабков, — давайте серьёзней. — А я чё, знаю, кто он?.. — ответил он. — …Слепец он, наверное. Раз позволил такому случиться. — Хорошо, — проговорил психолог. — А Вы что скажите? — Бог… это, наверное, любовь. — ответил Август. [Запись прервана] [Комментарий Лабкова] На этом анонимное собрание жертв Антонийской общины окончено. Однако, мы решили взять интервью у Августа. Как нам известно, он был приближённым к Антонию, и он нам сможет дать иную точку зрения на произошедшие ужасы внутри общины. К тому же, нам интересно, что думает человек, проживший более двадцати лет внутри тоталитарной секты. . . . Отрывок из интервью, которое было взято у отца Августа именитым психологом М.А. Лабковым, по случаю роспуска Антонийской общины, 20… год: — …Вы сказали, что для вас Бог — это любовь. Можете пояснить, что это значит? — Думаю, — начал Август, — сказав тогда эти слова — я осёкся. — Почему? — Я привык так думать. Но теперь я в этом очень сильно сомневаюсь. — Вы хотите сказать, что испытываете кризис веры? — спросил Лабков. — Наверное, можно и так выразиться. — Что вас сподвигло на такие мысли? На это как-то повлиял приезд тех новеньких, о которых говорил Григорий? — Да, повлиял. — ответил Август. — Расскажите. — Понимаете… я прожил до тридцати лет и никогда не имел ни с кем близости. Это очень странно, понимаете? Я думал, что «пока не время». Что «я буду ещё готов, моя ещё появится». Отец Антоний всё намекал на женитьбу. А потом… — Август сглотнул воды в поперхнувшееся горло, — …Появилась не «она», а «он». Тот самый… Понимаете, доктор, какая это погибель? — Могу представить. Даже в нашем обществе для многих это приговор. — Ну и вот. Я это воспринял, как испытание от НЕГО. Что я должен выдержать, не поддаться греху… и не смог. — Вы вините себя? — спросил Лабков. — Да, — ответил Август. — В том нет вашей вины. Нет ничего такого в том, что вы любите члены… — Погодите, что? — …Что любите долбиться в очко, облизывать елдак, тереться об волосатый зад. — Вы точно мне хотите помочь? — Психологи во всём мире давно отреклись от Фрейдовской парадигмы — «мерить всё фаллическими символами». И если вам нравится этот самый фаллос — это не значит, что вас надо отправить в дурдом, или у вас диагноз. В этом нет никакой психологической проблемы. — «Фрейд»… «фаллос», «дурдом»… — проговаривал про себя Август, пытаясь понять всю эту ковалентную связь между данными словами… и выходила одна лишь бессмыслица. — Я имею ввиду — с вами всё в порядке. Вы не болеете. — Спасибо… — промямлил Август, — …я и так знал, что я здоров. Моя проблема в грехах… — А, это… — проговорил Лабков, — Ну, если Бог — это отец, как говорили многие на собрании. Ну или же мать. Разве родитель не будет любить своих детей? — Да, но… — Конечно, будет! — утвердительно ответил психолог. — А дети, так-то, бывают разных полов. Если Бог — отец, и он вас, Август, любит — то он Гей?! — Я не знаю… — Да, Август… многие говорят, что все мы бисексуальны. И я, пожалуй, соглашусь с этим мнением. — И вы тоже мужеложец? — спросил Август. — Что? Нет. Простите, Август, Вы не в моём вкусе. — Да я и не про то спрашивал, — смущённо ответил он. — О чём это я?.. Ах, да! Бог — существо такое — бисексуальное! Он всех любит. И разве после этого он грешник? — Бог непогрешим… — скромно сказал Август. — И я про то же говорю. Вас может порицать общество. Но Бог — нет. Он любит, когда люди дарят любовь. Ведь он же её и придумал. Ведь он же и нас придумал. И он в нас заложил эту любовь, чтоб дарили её другим существам, что были созданы по его подобию. Или вы не так раньше думали? — Так. — Тогда в чём же проблема? — Ну-у-у… — Ну и вот! Её нет! Однако есть другая проблема: Ваша ориентация никак не отменяет Вашу причастность к спаиванию несовершеннолетних психоделическими веществами! И… — Спасибо, доктор! — воскликнул Август, поднимаясь со стула и протягивая тому руку. — Погодите, вы куда? — Я всё понял!.. Или же чуть больше стал понимать! — кричал Август, направляясь к двери. — Подождите, а как же?!.. — А, да! Конечно! — сказал Август, находясь уже в дверях. — Я за вас обязательно помолюсь Богу! Спасибо вам! Спасибо за всё! И Август… ушёл. Растворился в тьме дверного проёма. Обманутому ребёнку было уже не интересно слушать про других обманутых детей. Ему было куда важнее поделиться своей любовью с «тем самым»… и с Богом… Кем бы он, чёрт подери, ни был.