Симфония разбитых масок

Тёплый летний вечер на краю высокого обрыва, когда волны разбиваются о берег словно рушащиеся мечты глупых людей. Прекрасное солнце, главное в жизни человека, самое главное в мире. А как было бы без него? Наверное, плохо. Нет, скорее, без него не было бы абсолютно ничего. Такое пламенное, обжигающее и пугающее, а отражение в воде осторожное, колеблется красивыми красками. Как говорится, не суди по обложке. Так и Мона, девушка, что назначила ему встречу в такой восхитительный для убийства кого-нибудь день. А ведь Скарамучча мог бы сейчас пытать кого-нибудь. Избивать, тыкать электричеством. А может пытка была бы не физической? Морально давить на человека, ха-ха... И что же лучше? Что моральная боль, что физическая, обе противны людям. Такие разные, но такие сплетённые. Боль — она всегда боль, какой бы не была. И именно это нравилось парню, нравилось то, что люди ломаются. Также, как сломали и его. Тяжело вздохнув, отрываясь от рассуждений, Скарамучча оглянулся. Моны нет, опаздывает. Стоит ли уйти, или дальше прожигать время впустую? Он не знал, желание покинуть это место разнилось с желанием остаться, мало ли, вдруг она приготовила что-то интересное в этот раз. Забывшись в своих мыслях Скарамучча не заметил, как стройная тень с двумя хвостиками нависла над ним, что-то спрашивая. Лишь спустя несколько секунд, когда его пихнули в бок и уселись рядом, он заметил её присутствие. Озорно блестящие глаза сверлили его насквозь, улыбка была натянута до ушей, словно произошло что-то невообразимо хорошее. — Чёрт, я ждал тебя здесь несколько десятков минут, как ты можешь так глупо распоряжаться моим временем? — его тон был грубым, будто сейчас возьмёт и разорвёт девушку на клочки. — Не умер же, — Мона снова дразнила своего приятеля, зная, что ей ничего не будет за это, — у меня новости неутешительные для тебя. — Неутешительные?.. — протянул это слово как жвачку, редко кто-то вызывал мурашки у него, особенно с одного слова. — По звёздам, — она нервно сглотнула, ведь обещала больше не смотреть его судьбу, — вокруг тебя много обмана и тумана, кто-то близко стоящий. Там... Что-то страшное, Скарамучча. Тёмное и злое, — она с неподдельным беспокойством рассказывала это, но парень так и не понимал. — Это ты меня так описываешь? — он лишь рассмеялся над её результатами, не веря ни единому слову, — брось, это же бред сивой кобылы. Я уже говорил, что не верю в это. Меня не напугаешь, малышка. Скарамучча приподнялся, вставая с края обрыва, потрепав Мону по шляпе, как обычно по-дурацки улыбаясь на прощание. Ни одно слово он не воспринял всерьёз, хоть многие её предсказания сбывались ранее. У него чёткая установка: он кукла, нити судьбы ему не вредят, он не подвластен им. Так он и жил ещё пару месяцев, пока ему не пришёл конверт без обратного адреса. Не задумываясь он открыл, и в нос ударил ужасный запах. Ужасный, но такой... Знакомый. Это и пугало больше всего. Почему он заснул? Он не знал. Как он очутился в замызганной кровью лаборатории? Он не помнил. Голова так сильно болела, словно тысячи молотков разом ударили по ней. В глазах всё плыло, он с трудом различил голубое пятно напротив себя, тут же вздрогнув. Чёрт, это ведь не могло быть правдой? — Очнулся, малыш? — язвительный, хриплый голос нарушил тишину помещения, — Ты так ничего и не понял, о Архонты... Тарталья предупреждал тебя как мог, какой же ты глупый. Глупый? Предупреждал? Тарталья? В голову снова ударили молотки. Вся картина сложилась вмиг. Намёки про отпуск, отъезд, отставку, предложение вместе махнуть в Инадзуму к его создательнице на несколько месяцев, а то и лет. Он же считал это несуразными попытками Тартальи подколоть его, почему же он делал это? Почему Скарамучча сейчас сидел в подпольной лаборатории Дотторе? Почему кресло напротив было прикрыто свежей окровавленной тканью? Что, чёрт возьми, вообще происходит? — Ох, ты до сих пор не понял? А от тебя и вправду толку не особо много, такой глупый. После провала Синьоры с твоей "матерью", — он сладко процедил это слово сквозь зубы, давя на больное, — Царица разочаровалась в ней, и на почве разочарования и провала следующей, уже твоей миссии, она разрешила мне сделать с тобой всё что угодно! — сказал, словно актер на занавесе, так долго ждавший момента чтобы поблагодарить зрителей за уделённое время. — Скарамучча, тебя опять бросили! — он говорил это с таким презрением, специально выводя на эмоции. А после, как фокусник, снял ту бордовую ткань с противоположного кресла. Глаза Скарамуччи расширились то ли от удивления, то ли от страха. Там была Мона. Мона, прикованная не цепями, а ножами. Ножи в руках, в животе, в ногах, на талии, и один огромный прямо в сердце. Её глаза широко открыты, в них нет признака жизни. — Что же, даже слезинки не проронишь? Она же твоя единственная знакомая помимо Тартальи? Ох, ты снова ничего не понимаешь... У меня пропадает желание делать что-то с вами. Ты так и не заметил, что она была влюблена в тебя? Об этом знала добрая половина Тейвата, включая всех её друзей и дальних приятелей. Слёзы так и не пошли. Только что-то надёжно склеенное внутри вновь потрескалось. Потрескалось, так, что разбилось. На самые маленькие кусочки. Она была его подругой, не просто приятельницей. Она любила его. Зачем... Зачем он сделал это с ней? Желание вмазать чокнутому доктору росло в геометрической прогрессии. Крики, охрипший голос, лязг цепи, привязанной к рукам парня, но всё также без слёз заполнили комнату. Он обещал не плакать, не слишком слабый для этого. — Какой ты скучный. Мне надоело, перейдём к сути. Тебе интересно, зачем я сделал это с ней? — получив злобный кивок, он продолжил, — Отлично. Знаешь ли, сила любви поистине велика. Она как что-то, что подобно жизни после смерти, но не являющаяся чем-то утешительным для обоих случаев. А сильная любовь, она, — он запнулся, ища более понятные для восприятия слова, — она как эликсир бессмертия. Это болезненная зависимость, ты понимаешь меня? Безусловно, это физиологическое явление. Но формально, в основе всех физиологических процессов лежат биохимические реакции, и возможно с помощью химических соединений вызвать весь комплекс социально-психологических и индивидуально-личностных изменений, наблюдаемых у влюбленных. Бессмертие будет, конечно, не для тела, а для сердца. Оно бьётся вечно, не ломается и не трескается. Не просто сосуд для перекачки крови, а то, что может помочь снизить смертность. Смертность членов Фатуи, если быть точнее. Понял? — Ты последний ублюдок, — единственное что смог выдавить Скарамучча. — Я знаю, дорогой, я знаю, — он нажал на кнопку возле какого-то прибора, и грудная клетка у тела напротив начала слабо двигаться, — если у меня всё получится, Царица обязательно обрадуется. — Получится что? — он не договорил, слабое сопение перебило его, — Мона? — Давай, девочка, не дай моим трудам провалиться зря, — уже противный голос Дотторе звучал в голове Скарамуччи, — Ты слышишь, как быстро забилось её сердце? — он уже обращался не к девушке, — Я ввёл раствор с некоторыми... Веществами, связанными с тобой и приложил немного усилий для оживления организма. Отлично, всё просто великолепно! Тело с двумя хвостиками слегка покачнулось, открыло глаза, зрачки забегали. Подняться не получилось, ножи плотно держали её в столе. Крик её имени заставил вздрогнуть и сконцентрировать взгляд на кресле, напротив. Увидев вживую то, что "снилось" ей буквально минуту назад заставило сердце биться в разы быстрее. Нож уже не мешал, был простым декором на цветущем органе. Дотторе рассмеялся, этот противный смех, означающий что всё идёт по плану. Он вынул ножи, не заботясь о крови, что лилась ручьями. Мозг, сердце, все органы снова работали, будто она и не умирала, лишь прилегла поспать на несколько дней. Нож из сердца он вынул с особой осторожностью, стараясь не убить его окончательно, иначе весь опыт был бы проведён зря. — Ну же, подойди к нему, — он пнул Мону, не переставая улыбаться. Удар пришёлся на спину, отчего та согнулась в попытках удержать равновесие и не свалиться на запачканный её же кровью кафель. Тело всё ещё оставалось слабым, пытаясь сделать шаги в сторону Скарамуччи она хваталась за всё плотно стоящее, пока очередной удар ножом в спину не согнул её пополам. Дотторе ликовал, пока парень в кресле яростно дёргал цепями, пытаясь выбраться и хоть как-то огородить невиновную и беззащитную Мону от этого психа, но всё тщетно. Цепи были плотными, не разорвать, от этого становилось тошно, ведь парень просто смотрел на живой труп подруги, он не мог что-либо сделать. — Хватит издеваться над ней! — крики уже переросли в отчаянные вопли, голос охрип, но он продолжал, — Ты знаешь, что она не при чём! Перестань! В приступе ярости он и не заметил, как Мона уже стояла над ним, некрепко сжимая его руку в своей. Слабо улыбнулась, но так искренне, что мурашки побежали далеко под кожу. Он понимал, что она не заслуживает, что, если бы он прислушался к её дурацким гаданиям всё было бы хорошо. Её улыбка намертво застыла на лице, когда тело обречённо упало на парня. За спиной показался Дотторе, вытирающий блестящий нож от её крови. Зрачки Скарамуччи расширились, зверски расширились, он чуть ли не рычал на врача, но получив удар тупой стороной ножа по голове сразу отключился. Та же комната, те же пробирки, та же кровь... Скарамучча не помнил, сколько ещё таких экспериментов провели над ними. И каждый раз Мона вставала, шла к нему, хрупким, дрожащим голосом говорила: "Сейчас точно, сейчас, обязательно...", но так и не доходила. Это было хуже любой пытки, на его глазах она умерла больше десяти раз, и столько же воскресла. Словно день сурка, одно и то же, одно и то же изо дня в день. На счету было 57-е оживление. Психика обоих явно дала сбой, просто лопнула, не оставив и следа здравого рассудка. Новый голос в помещении обратил всё внимание на себя: неопрятный слуга спустился чтобы напомнить Дотторе о встрече. В спешке тот забыл прикончить Мону в очередной раз, она была настолько слабой, что уже походила на мёртвую. Скарамучча оживился, это был их шанс, единственный шанс на спасение. — Мона, Мона, посмотри на меня, — пытаясь произнести без дрожи и заиканий, он звал её, — умница, хорошо, возьми ключ на том дальнем столе, — он давно заприметил куда доктор кладёт спасение от его кресла, и указал пальцем в угол комнаты, одёргиваясь на каждый звук. Капанье воды, работа приборов, всё напоминало звук шагов Дотторе. Мона ползла к столу, ползла медленно, и также медленно вернулась назад, — хорошо, умница, теперь поищи куда вставить его, — долго ждать не пришлось, она выполнила всё словно кукла, на автомате, без капли своих желаний. Цепи с оглушающим лязгом упали на кафель, звук отдавался эхом. Трясущееся тело Скарамуччи склонилось над Моной. Она была без сил. Кажется, безумие взяло верх над парнем, или это был всего лишь инстинкт самосохранения. Глаза засверкали ярким пламенем. Руки и ноги перестали подчиняться мозгу, теперь ими двигало сердце. Затянуть рану Моны, взять на руки, найти ключ от выхода, открыть дверь, покинуть лабораторию. Выглядит как список дел на день. Который обязательно должен быть выполнен. Рутина. Два слабых силуэта плелись по заснеженным полям Снежной, оставляя редкие капли крови за собой. Дикие животные учуивали запах, подкрадывались, желая напасть со спины, но все до единого терпели крах. Скарамучча не мог позволить им забрать Мону. Что-то тёплое разливалось внутри при мысли, что она жива, она рядом, но он также быстро гасил эти чувства, не позволяя им выйти за рамки сознания. Он не мог любить, он обещал. Обещал не плакать, обещал не любить, обещал жить лишь для себя, обещал не привязываться к людям. Но его смело можно назвать лжецом — две последние клятвы успешно нарушены. Он привязан к Моне, он живёт для неё. От этих мыслей приятная истома снова заполнила тело, и Скарамучча не стал прогонять её. Пускай. Сейчас она рядом, она живая, это главное. Псих Дотторе больше не угрожает им. Снова больничные стены, но уже не такие страшные. Приятные зелёные цвета, растения, и маленькая девочка с белыми волосами в зелёном платьице. Мона не понимала где она, кто с ней рядом, что случилось после того, как оказалась у странного доктора, прикованная чем-то острым к столу. — Ты очнулась? Как чувствуешь себя? Что-нибудь болит? Но ничего не болело. Девушка смогла легко подняться и с удивлением смотрела на незнакомку. Нахида — так звали ту, которая вылечила их. Мона попыталась что-то сказать, но из горла вырвался тихий хрип, который быстро перебила Дендро Архонт. — Горло ещё не зажило. Не трать свои силы, я всё поняла. Пару недель и ты будешь полностью здорова, я уверяю. Нахида одарила Мону своей самой лёгкой и доброй улыбкой, пытаясь успокоить её после всего пережитого. Она понимала, какой стресс та пережила по рассказам Скарамуччи, какую травму это ей оставит и как пошатнёт её жизнь, буквально разделить на "до" и "после". Но спустя неделю девушке и правда стало легче, все раны и шрамы были скрыты магией, вылечены ей. На теле не осталось ни ссадины, кожа стала идеально гладкой и бархатной как раньше. Только вот с моральным состоянием так не работает. Она перестала говорить, изредка вбрасывая пару фраз в диалог, боялась любого шороха, резких и громких звуков, темноты. Камень упал в воду и пошатнул её спокойствие, пуская круги, разрушая чистую гладь, но она восстановилась. А этот камень пристроился на самом дне озера, в самой глубокой точке души Моны. И от него не избавиться. Спустя долгие, очень долгие годы он разрушится, но всё равно оставит частицы внутри. Вся проблема в том, что Мона прекрасно понимает всё это. Понимает и не знает, что делать. Полгода ночных кошмаров, слёз, приступов паники и объятий Скарамуччи. Он всегда был рядом, когда ей было плохо, страшно. Когда ей было весело, радостно. Они не отходили друг от друга. Тёмная лунная ночь на краю обрыва реки окутывала своим непроницаемым покровом окрестности. Высокие сосны, превозносящиеся к небу, словно странные стражи, обрамляли берега острием мрачных силуэтов своих густых ветвей. Освещенные только поблекшим свечением луны, они лишь подчеркивали бездонность под собой – чашу, наполненную мраком безжизненного ночного мира. Звезды, бледные и покрытые тонкой вуалью тумана, проживали свою скромную жизнь на небосводе, исполняя роль скудных светлячков в глубине бездны. Месяц, словно серебряная монета, разливал ледяное сияние по безмолвным водам реки, создавая иллюзию волшебного зеркального пути к новым мирам. Они лишь мерцали в слабом отражении, и словно прикованные к своему привидению, ждали кто осмелится переступить через порог. Обрыв реки тянулся вдоль берега, подобно гигантской черной дыре, готовой ухватить своими пальцами все, что решит попробовать проникнуть в свою обитель. Звуки плеска воды, источаемой мёртвым потоком из сердца глубины, только увеличивали тревожность ночи. Они, словно таинственные шепоты, направляли взгляд в ожидании чудес – что-то скрытое, неуловимое, но стремящееся выбраться наружу. Птицы, редкие путники этого жуткого пространства, то и дело взлетали и скрывались, кажется, в глубоких пещерах ночи, оттуда, где властвует непостижимый мрак. Только их крики, проникающие в глубины слуха, призывали вступить на этот опасный путь в поисках тайны. Они становились единственным звуком, но и этого было достаточно, чтобы там, где ничто не дает уверенности и где каждое ваше движение может произойти в глухой тишине, никого не спугнуть – даже самого себя. Они сидели прижавшись друг к другу, рука Скарамуччи нежно и медленно поглаживала плечо Моны. Возможно, он и правда влюбился. Думал о ней, спал с ней, дышал ей, жил ей, скучал по ней, даже когда она была рядом. — Мона, посмотри на меня, пожалуйста, — попросил шёпотом, пока её голова нехотя отрывалась от чужой груди и глаза цвета лунной ночи прожигали его собственные, — я тебя люблю. Что-то непонятно-прекрасное блеснуло в её выражении лица, губы изогнулись в мягкой улыбке, и она положила свою голову обратно, лишь крепче сжимая руку парня в своей. Она наконец-то услышала эти слова.