Часть 1

В доме стоит вымытая чистота — на полу есть только остатки налетевшей пыли. Все окна тщательно протёрты, а вещи, бесхозно лежавшие несколько лет подряд на своих местах, наконец, разобраны. В помещении прохладно — большой камин уже давно не топился и его пламя перестало греть эти стены. Казалось, всё вокруг покрылось серой поволокой, скрадывая цвета. Бумажные обои вздулись на стенах, разрушая картину наступившей чистоты и почти забытого уюта. Половицы скрипят, когда неосторожные шаги давят на них. Электричества тоже нет — провода давно заржавели. Положив телефон с включенным фонариком на пол, чтобы холодный свет лился в окружающее пространство, Ксавьер, приподняв штанины брюк, уселся на пол. Он, задумавшись, сначала пару мгновений замер, впитывая в себя атмосферу дома, а потом притянул коробку, плотно набитую разным хламом. Она с тихим шорохом проскользила по дощатому полу, сталкиваясь с чужими коленями. Парень открыл это кладбище старых вещей, заглядывая внутрь и обнажая на первый взгляд блёклые и потерявшие свой вид предметы. Ксавьер осторожно отодвигает мешающуюся ткань, наброшенную сверху, а потом запускает пальцы внутрь, выуживая вещи. Он заинтригован, еле подаваясь вперёд, а может ещё и напряжён — кто знает, что там завалялось? Первым делом под пальцами оказалось что-то мягкое и холодное, шершавое, но чуть колючее. Парень скромно улыбается — его почти застали врасплох, и он вытаскивает наружу потёртый, уже блеклый, свитер. Ткань наполовину собирается гармошкой под пальцами Ксавьера, теплея, пока парень рассматривает простой, но такой знакомый вязаный узор. Он забористый, где-то, может быть, неаккуратный — ряды в некоторых местах были то больше, то меньше соседних, но это навевало такую ностальгию на парня, что-то тёплое и доброе из прошлого, что больше не вернётся и не наступит. Парень, повинуясь какому-то минутному порыву, прижимается лицом к свитеру, вдыхая полной грудью. Ткань, даже спустя время, всё так же колется и щекочет, но, не оправдав надежд, больше не хранит в себе запах той, другой эпохи. *** На дворе глубокая осень — все деревья уже потеряли свои листья, теперь гниющие у их подножий, превращая землю в один большой грязно-оранжевый покров, ветер с каждым днём дул всё промозглее и холоднее, а тучи, наполненные дождями и готовым вот-вот сорваться снегом, лениво плыли по небу, скрывая солнце и невольно превращая его в размытый и не приносящий тепла ореол. Ксавьер, закутавшись в пальто и нахлобучив сверху не вписывающийся в модные рамки шарф — лишь только потому, что так сказала мама, — лениво покачивался на качелях. Вокруг не было ни одной живой души. Близился Хэллоуин, и все старались успеть купить подарки для близких и сделать наиболее живой и яркий костюм на праздник. Ксавьер был далёк от этого — ему по душе была более спокойная, не отягощённая чем-либо жизнь. Парень спрятал нос поглубже в шарф, слабо отталкиваясь ногами от земли, раскачивая качели. Ему недавно исполнилось четырнадцать — золотой возраст, как любили говорить все родственники. В книжках, какие он редко пролистывал от скуки, любили тактично выводить и восхвалять этот период авторы, описывая первый трепет молодых людей от любви, подвигов и прочей мишуры, однако чего-то по-настоящему стоящего за собой Ксавьер так и не замечал. Всё это оказалось лишь украшением, вымыслом, и мальчик ощущал себя несколько потерянно от этого несправедливого несовпадения действительностей. И даже сейчас у Ксавьера на коленях, лениво покачиваясь вместе с ним, лежала раскрытая страницами вниз книга. «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» привлекла его лишь заманчивой и красивой обложкой, пусть в этом и было стыдно признаться, но скрытый смысл, даже если он и был в этой паре сотен страниц, ускользал от его разума. — А я-то думал, где ты можешь быть! — раздалось неожиданное за спиной, сказанное одновременно обрадованным и, наверное, облегчённым тоном. Ксавьер обернулся, замечая за собой низкого парня с мышиного цвета волосами. — Это ты, Гарри? Парень угукнул, обходя качели и приземляясь на листву рядом. Ксавьер еле сморщился — как он не боялся вот так просто испачкаться? Только недавно прошёл дождь, и грязь, перемешанная со всем подряд, неприятно прилипала к ботинкам. В руках Гарри сжимал свёрток — среднего, ближе к большому, размера — обёрнутый неприметной коричневой бумагой с маленькими крапинками от редко моросящего дождя, и перевязанный верёвкой. Мальчики посмотрели друг на друга некоторое время, и когда Ксавьер вопросительно приподнял тёмную бровь, Гарри словно опомнился, привставая со своего промозглого места. — Это тебе, — он протянул свёрток, — на Самайн. Ксавьеру ничего не оставалось, кроме как принять презент. Если честно, то Гарри, сколько его знает другой мальчик — не более трёх месяцев — всегда был немного… странненьким. Иногда его можно было заметить в вырисовывании непонятных закорючек на земле веткой, а потом неоднократного их повторения по уже вырытым линиям, неожиданному бормотанию под нос на выдуманном языке и, как сейчас, праздновании совершенно других праздников. — Спасибо, — сдержанно поблагодарил Ксавьер, и, под заинтригованный и ждущий взгляд Гарри, потянул за нитки, обвивающие свёрток. Наружу показался кусочек свитера. У него был грязно-зелёный цвет, а воротник и рукава отличались от основной вязки на пару тонов. — Это… мило, — неожиданно для себя выдал мальчик, и, переведя взгляд, столкнулся с широко распахнутыми глазами Гарри. Тот со слишком весёлым выражением лица, можно даже было сказать, болезненной радостью, смотрел на мальчика. — Посмотри на него полностью, — он почти прошептал это. Ладно, про себя подумал Ксавьер — это тоже одна из странностей. Развернув свитер полностью, мальчик не смог удержать упаковочную бумагу на коленях, и она, подхваченная ожидаемым порывом ветра, слетела на землю и прилипла к грязи, впитывая её влагу. В середине, пониже воротника — где-то на груди, был рисунок. Он представлял из себя никак не связанные хаотичные линии, пересекающиеся в некоторых местах и завивающихся в непонятные закорючки. — Чтобы эффект был сильнее, нужно делать вещи вручную, — снова подал голос Гарри, — пришлось осваивать спицы. И крючок. Ксавьер ради своего же морального здоровья пропустил первую половину его слов: — Ты специально научился вязать, чтобы сделать этот свитер? — в его голосе было удивление. Он был… почти тронут. Гарри всё с тем же с болезненным весельем на лице покивал головой, подтверждая сказанное. — Я ничего не подготовил, — честно признался мальчик, сбитый с толку неожиданным презентом, — но можешь приходить к нам на Хэллоуин, мы с мамой угостим тебя конфетами. Мальчик обратно уселся на землю. — Я ничего не прошу взамен, — он заотрицал всё, — того, что ты принял его, достаточно. Тем более, на Самайн я уйду в Эппинг-Форест. Там уже всё готово. Ксавьер залип в одну точку. Гарри ночью собирается идти в лес? За почти сотню миль отсюда? Ксавьер не будет спрашивать, что он там забыл. Повисло неуютное молчание. Ну, это для мальчика на качелях оно было такое — он не знал, куда деть взгляд и куда засунуть почему-то повлажневшие ладони, пока Гарри, с видимым комфортом расположившийся на подушке из влажной листвы, что-то насвистывал себе под нос, явно не смущённый положением. Ксавьер смог разобрать лишь пару слов из его непрекращающегося бормотания: «костёл», «сирень», и «круг». Стало ещё больше неуютно и как-то даже жутко. Всё остальное время они сидели в тишине, и когда на улице всё постепенно начало темнеть, опуская на окружающее пространство тени от высоких включившихся фонарей, Ксавьер собрался домой. Он неловко попрощался с Гарри и свернул на боковую дорогу, ведущую к дому. Пройдя несколько футов и почти скрывшись за деревьями, мальчик обернулся. В груди что-то встало, похолодело, а потом снова забилось с прежней силой — Гарри всё так же сидел на земле, подобрав ноги и уткнув подбородок в колени. Да, странненький. *** Ксавьер, аккуратно свернув свитер в два раза и отложив тот в сторону, потянулся за следующей вещью. Было стыдно признаться, что он так и не разу не надел подаренную вещь, словно что-то подсознательно отталкивало его от этого шага. Шуршание в глубине, когда его пальцы наткнулись на следующий предмет в коробке, отвлекли его от мыслей. Ксавьер, просунув вторую руку внутрь, вытащил почти полностью сгнивший и осыпавшийся венок. Стволы цветов были перекручены и иссушены до такой степени, что одно неосторожное движение превращало их в труху. Цветы когда-то, может, и были красивы и свежи, но сейчас из себя представляли лишь редко торчащие жёсткие головки. Как Ксавьер умудрился засунуть их в коробку к остальным вещам? Проще было выкинуть этот сгнивший мусор, но… *** Ксавьер встретил Гарри в следующий раз неожиданно скоро — всего лишь через неделю после Хэллоуина. Если честно признаться, то Ксавьер был просто рад, и облегчение свалилось на его плечи, когда понимание того, что мальчик всё ещё живой после его похождений по лесам — или где он там собирался бродить — что его озабоченная мина видимо послужила спусковым крючком для второго. Всю дорогу до дома Гарри он же, не затыкаясь ни на секунду, проболтал о том, как же он провёл «Самайн». Он рассказал о том, как у него совершенно не было и фунта в кармане, и пришлось добираться в Эппинг-Форест автостопом, кое-как выучив нужные трассы. Гарри поведал, какие же у него были душевные попутчики — один раз женщина с девочкой чуть младше него, всю дорогу смотревшую на него во все глаза, потом снова женщина, ближе к преклонному возрасту, везущая какие-то вещи из Лондона по случаю переезда и не взявшая с него деньги, и лишь попросившая помочь поменять спустившееся во время поездки колесо. Когда машина женщины должна была свернуть в уже ненужном для Гарри направлении, он попросил остановиться и вышел наружу. Моросил дождь, а из-за серых водянистых туч не было видно неба. Мальчик побрёл вдоль трассы, прижимаясь к обочине, а потом перепрыгивая через низкое ограждение. Под ногами шлёпала грязь, не по сезону лёгкие кроссовки быстро набились грязью и щекотно хлюпали мокрыми носками внутри. До места назначения, по его меркам, было ещё около двадцати четырёх миль — если постараться и не обращать внимания на потяжелевшую от влаги одежду, то дойти можно было спокойно за трое суток. Но, видимо, судьба и случайности его любили, потому что спустя пару минут возле него, затрещав шинами, остановилась машина. Гарри и не обратил бы внимания на это, погружённый в свои мысли, но его окликнули. Мужской голос пробился в уши, призывая сесть в машину, и мальчик, поражённый заботой, забрался на переднее сиденье, соседствующее с водителем. Видимо, Гарри и правда слишком сильно промок — влажные волосы прилипли к шее, щекоча, и маленькие капли скатывались по коже, скользя по позвоночнику и впитываясь в пояс штанов. Его попутчик оказался заботливым — он, приглушив машину, стянул с него куртку, откидывая ту на заднее сиденье. Видимо, это способ согреться — Гарри всю оставшуюся дорогу зачарованно трогал свои покрасневшие и опухшие губы, покрытые солёной влагой, зачарованно смотря через лобовое стекло на пролетающие пейзажи. Ксавьер подавился вздохом, когда мальчик дошёл до этой части повествования, но на весь возмущённый шёпот он лишь пожимал плечами. Его высадили у самой кромки леса. Деревья сначала шли тоненькие, гнущиеся от любого ветра, а после сменялись толстыми стволами, широкими кронами и перепутавшимися ветвями. Кустарники и острые ветви цеплялись за одежду, словно пытаясь остановить его, оставить здесь, но Гарри со снисходительной улыбкой отмахивался от них, пробираясь дальше в лес. Далее повествование мальчика оборвалось, и он, загадочно приподняв футболку под незастёгнутой курткой, обнажил кожу живота. Взгляд Ксавьера прикипел к светлой коже, рассечённой воспалёнными шрамами. Они то сходились линиями, утолщаясь и обнажая белые гнойные края, то сужались к концам, уменьшая нажим. По своему виду они напоминали каракули на подаренном свитере, но Ксавьер в тот момент даже и не подумал об этом — он силой затащил мальчишку к себе домой, и сквозь слёзы и крики того насильно обработал раскрытые раны йодом. В больницу Гарри категорически отказался ехать, уперевшись руками в дверной проём, и, как сильно не дёргая маленькое тело, Ксавьеру не удалось затащить упрямца в родительскую машину. В самом конце дня, когда мальчики устало сидели на диване, а Гарри, подняв футболку, зачарованно водил пальцем поверх вырезанных ран, мешая шипение и смех при каждом прикосновении, вспомнил что-то и потянулся к школьному рюкзаку, брошенному рядом. Для чего ему нужен портфель Ксавьер так и не понял, ведь мальчик за свои года ни разу не сходил в школу — ну, разве только пару дней в самом юном возрасте — куда только смотрели органы опеки, он не знал. Из сумки мальчик достал свёрнутые в единую неаккуратную косичку цветы, если их так можно было назвать. Клевер хорошо узнавался, а вот тёмно фиолетовые и жёлтые маленькие бутоны он не узнавал. — Сплёл две штуки, — Гарри утёр повлажневший нос сжатым кулаком, — свой уже потратил. Был красивый. Ксавьер заторможено кивнул, в этот раз почти не удивляясь. Единственное, что его волновало, так это наличие насекомых в этом травяном творении — клещи и прочие радости природы в доме не нужны были. Гарри начал вдаваться в подробности этого, несомненно, важного атрибута праздника, но спустя пару минут его голова откинулась на спинку дивана, а глаза почти обречённо закатились. Ксавьер подпрыгнул на месте, бросаясь к нему и пару раз похлопывая по щекам. Не дождавшись ответной реакции — да хотя бы какой-нибудь — он со всех ног бросился к родителям. Те в очень короткий срок поверили в на ходу придуманную историю и отвезли его в ближайшую больницу, как бы Гарри не сопротивлялся этому в сознании. Там ему поставили вполне реальный диагноз — истощение, совокуплённое с заражением крови и последовавший за этим абсцесс. Мальчика лихорадило на больничной койке, и цвет его кожи почти сливался с простынями, но как санитары и работники больницы не пытались, так и не смогли найти ни одного родственника пациента. Словно он взялся ниоткуда, в один день появившись в их городе. Ксавьер тогда основательно пристыдил себя — он даже ни разу не был в гостях у «друга». После этого случая Гарри забрали. Он не видел мальчика больше месяца, и, как до него долетали обрывки разговоров родителей, сейчас тот находился в что-то наподобие приюта-пансионата. Правда, это не помешало Гарри загадочно возникнуть под дверью его дома в канун Рождества. Ксавьер сначала смутился от неизвестного стука, а потом, выглянув на улицу, оторопел. мальчик, всё в той же тёмно-синей куртке стоял на деревянном крыльце, задумчиво ковыряя доски кончиком кроссовка. *** Ксавьер почесал затылок. Воспоминания оказались слишком свежие, словно и не было этих двадцати лет разлуки с родным городом. Он отложил венок в сторону, недовольно наблюдая, как с того на подметённый пол сыпется душистая крошка. В самом низу, завернутые в пакет, лежали переливающиеся новогодние игрушки. Их было много — некоторые точно были уже разбиты или потресканы, с облезлой глянцевой краской на поверхности. Ксавьер, пошуршав пакетом, вытащил несколько из них, разглядывая своё искажённое и почти комичное отражение в округлой поверхности. Пожалуй, с ними было связано даже более глубокое, тёмное воспоминание. *** Мама разрешила остаться Гарри на праздники — не выгонять же бездомыша на мороз, в снегопад — жалко. Ведь тот всё так же и ходил в своей не по сезону лёгкой одежде, словно в приюте им не выдавали какую-то форменную и строгую. В гостиной, в самом центре, уже стояла ель. Искусственная, конечно, с пластиковыми иголками и ветвями, на деревянной крестообразной подставке, но это было не важно, ведь украшенная она точно будет выглядеть лучше. Родители притащили им с чердака коробки с множеством мелочей для украшения — пусть дети развлекаются. Гарри мило намотал мелкую мишуру Ксавьеру на шею, сказав, что теперь тот выглядит как лев, а тому это даже показалось милым, словно они старые, уже проеденные временем друзья, проводящие ещё один из вечеров вместе. — Этот шарик похож на нас, — в один момент проговорил Гарри, ловя отражение своих зрачков в сиреневом шаре. Ксавьер непонимающе посмотрел на него: — Такие же круглые? — он с сомнением приподнял одну бровь. Гарри смущённо рассмеялся, словно не замечая сарказма в чужих словах. — Мы тоже такие, — он прикоснулся влажным пальцем к блестящим бокам игрушки, оставляя отпечаток, — сначала целые, а потом в один момент разбиваемся, чтобы стать чем-то другим. Совершенным. Игрушка выскользнула из его пальцев, ничем не остановленная сталкиваясь с паркетом. Это был один из оставшихся стеклянных шаров — все остальные были заменены на пластиковые, более устойчивые. Поэтому при падении раздался треск, и осколки разлетелись на ближайшие футы. Гарри присел быстрее, чем Ксавьер смог среагировать, и сгрёб в нежные ладони битое стекло. Мальчик напротив опомнился и резко приблизился. — Что ты творишь! — он несдержанно выругался, отталкивая руки Гарри от кучки мусора, — и чем это стало? — Идеальным, — мальчик завороженно смотрел на порозовевшие от порезов осколки, — совершенным… — Идиот! — Ксавьер откинул руки Гарри, и всё стекло выпало на пол с мелодичным переливом, — это теперь не более, чем кучка мусора. Не более! А после поднялся, раздражённо выдыхая: — Схожу за веником. Вернувшись, он заметил Гарри, сгорбленно сидящего над разлетевшимися осколками. Он пальцами передвигал их по полу, словно создавая цельную картину, восстанавливая утраченные формы. Подойдя, он расслышал хлюпанье. — Он шутит… — шмыганье было почти непрерывным, — вы совершенны. Все вы… Заглянув в чужое лицо, он столкнулся с покрасневшими от слёз глазами и растёртыми щеками. Ошеломлённому Ксавьеру пришлось признаваться, что он был неправ. Что Гарри сказал всё правильно и вообще понимает больше. Мальчик на это болезненно улыбнулся, всё ещё шмыгая, и сквозь рыдания засмеялся. — Это приятно, — признался Гарри, протирая глаза и упираясь лбом в плечо друга, отчего футболка последнего еле намокла, — когда ты прав. Это было одно из последних воспоминаний, где Гарри был ещё живым — дышащим, таким тёплым, и жалким, словно щенок. Его всегда хотелось пригреть и успокоить, не смотря на бред, который тот частенько нёс. Но это совершенно не оправдывало то, что он сделал с собой. Это произошло где-то после наступления нового года. Гарри снова забрали в пансионат, и Ксавьер оказался разлучён со своей загадочной напастью. Он жил обычной жизнью, ходил в школу, учил уроки, сдавал тесты нудным учителям, всё так же изредка читал книжки в красивых обложках, но в обычный день, словно повторяющий другой, их город поразила трагедия. Родители правда пытались до последнего скрыть от Ксавьера случившееся, но в интернете можно было узнать всё, и даже больше, поэтому примерно через пару часов мальчик с подкатывающей к горлу тошнотой смотрел на цветные фотографии тела Гарри. Жёлтая лента обхватывала небольшой участок той самой площадки с качелями, на фоне стояло несколько констеблей. Земля, заботливо расчищенная работниками коммунальных служб от снега, вокруг была изрыта и испещрена неаккуратными каракулями, наполовину стёртыми и сбитыми от следов ног. Словно Гарри… со всей силы бился о них, сопротивляясь. Руки мальчика были раскинуты в сторону, побелевшую грудь не закрывала одежда — одни лишь штаны грели то тело. Даже обуви с носками не было. В глаза сразу бросались уже известные шрамы на животе, а выше… выше было месиво из засохшей крови и вспоротой кожи. Всё вокруг посинело, загнило, и зияло каким-то потусторонним холодом, что даже улыбка Гарри, так и не сошедшая после смерти, вселяла ужас. Его горло было перерезано от уха до уха — никакого шанса выжить и не было. Недалеко валялся обычный короткий складной ножик — такие никто всерьез и не считал до этого момента настоящим оружием. Ксавьер листал вниз статью, написанную черным строгим шрифтом на белом фоне, а перед глазами всё равно стояло холодное тело. Казалось, его очертания выжглись на обратной стороне век. Единственная версия следствия, которую вынесло кратковременное расследование — мальчик сам свёл счёты с жизнью. Об этом говорили пятна крови на ноже и пальцах, какой-то особенный захват орудия и тому подобное — Ксавьер не вынес читать это дальше и раздражённо закрыл вкладку, тыкнув на крестик. Перед глазами всё ещё был Гарри. *** Ксавьер в задумчивости опустил игрушки обратно в коробку. Тот случай показал ему, насколько хрупкие могут быть жизни — почему-то он и не сомневался, что Гарри сам себя… ну, это самое. Он всегда казался каким-то… возвышенным, словно оторванным от остального мира. Пока для других его мышление казалось странным и несуразным, для него это было нечто естественное, то, ради чего стоит тратить силы и время. Ксавьер выдохнул, собираясь подняться, как слабый кислый запах забился в его нос. Словно кто-то не выключил плиту, и теперь газ с неё расходится по всему помещению. Тусклый свет забился откуда-то снизу, пробиваясь сквозь половицы. Ксавьер протёр глаза — наверное, он слишком засиделся. Он почти поднялся, как тут вокруг него разразилось пламя. Он вскрикнул, падая назад — тёмно-красные языки плясали вокруг, словно не желая отпускать его наружу. По пальцами расползались непонятные символы, обжигая. — Какого чёрта… — он поднял голову, вертя той из стороны в сторону. Что-то задрожало, на пару секунд раздался писк, вонзающийся в самую глубину черепной коробки, что после осталось неприятное ощущение ваты и дезориентации, а после на него словно дыхнуло пламя, осыпая искрами. Ксавьер потеряно огляделся, сталкиваясь взглядом с яркими, словно луна, глазами. В жилах застыла кровь, а холодный пот, словно стараясь справиться с пламенем, выступил на коже. — Привет, Ксавьер, — Гарри ничуть не изменился — его излишняя бледность не была заметна в свете танца пламени, а шрамы на обнажённой груди гордо красовались в немой тишине, — хочешь стать совершенным?