И птицы в Рождество на земле.

Пахнет горелым. Вокруг дым, ошмётки моего рухнувшего самолёта и кучка лысеньких деревьев, изредка меняющихся на могучие и густые ели. Зелени тут немного. Уж не знаю, где я свалился, но есть предположение, что явно далеко от нашей заставы. Взяв в руки карту и компас, я попытался сверить местность. Позже я сам посмеялся со своей задумки. Это чертов лес, как тут можно сверяться с картой! Оглянувшись вокруг ещё раз, не вылезая из кабины самолёта, я ещё раз убедился, что вокруг нет даже населенных пунктов. Потом же я осмотрел и себя. Руки, ноги, голова, душа, сердце… Да, вроде не растерял. Зная мою удачу, когда же мне, как не под Рождество терпеть крушение близ позиций противника? Все кости ломило. Я крякнулся с высоты в километров пять, пролетел через дубы и вообще-то чудом остался в живых. За такое стоит и спасибо уважаемому святому Николаю проговорить. Неблагодарная тварь. Вылезая из кабины, я отряхнулся, вновь огляделся, а то двух раз мне явно мало было. Вокруг, к сожалению, все было также: снег валялся по колено, толстые деревья, за которыми ничего не видно, небо, на удивление голубое, без единого облачка. Погода чудная! Помнится, под такую погоду я и познакомился с Матронушкой. Шли мы вроде оба с магазинов по домам, столкнулись и на! Вот уже ребятишки здоровые, хорошие. Хорошо, что на такую пору им приходится лишь десять да двенадцать лет. А то бы родились гражданами империи, да погибли имперскими солдатами. Взяв волю и пистолет в кулак, я стал собирать снаряжение, которое мне понадобится для того, чтобы добраться до наших. Топорик ручной, коробочка с патронами, спички и верёвку. Это все, что в общем-то уцелело в кабине, так что жаловаться не приходилось. В общем, с таким набором удачи я попятился в сторону востока, где предположительно наши и сидели. Уж не знаю я, сколько так шел, однако через некоторое время я увидел ещё одного Рождественского неудачника, летевшего на парашюте чуть севернее от меня. Пробираясь сквозь снег, грязь и небольшой ручеек, я все-таки приблизился к горе-авиатору. К моему удивлению, это был совсем ещё юный парень в форме немецкого пилота. Снаряжен был он, конечно, по последнему слову техники, отчего и мерз, как сосулька. Я когда его увидел, висящего на парашюте, зацепившимся за дерево, так чуть в обморок не упал. В принципе, у меня было чем защищаться, но он что-то начал орать на своем, отчего мне даже жалко стало. — Чё, дружок, застрял, да? — крикнул ему я, но судя по его лицо, он меня не понял. Тогда я зацепился за его ноги, влез по нему вверх и обрубил топором несколько тросов, отчего он упал на землю, словно мешок с картошкой. Я же в свою очередь успел зацепиться за веревку его парашюта и так и повис над ним. Этот, разумеется, недолго думая потянулся за своим автоматиком, однако ж как увидел пистолет в моих руках — сразу отпрянул. Усмехнувшись, я спрыгнул и стал осматривать его, наводя на его голову Маузер. — Was brauchen Sie? — нервно отползая от меня, вопрошал он, однако я все ближе и ближе подходил к нему. Шла эта пантомима до тех пор, пока он не уперся в одну из сосен. Тут то я к нему и подошёл, дабы осмотреть. — Was brauchen Sie? — повторил он. — Я тебя все равно не понимаю, не ерзай, ёпрст. — отрезал я и стал хлопать по его карманам. Найдя в одном из них что-то наподобие паспорта. Открыл документик и давай ломанно читать: — Йоганн Герман… Немец с недоверием смотрел на меня. Я уже посмотрел на него, вернул ему паспорт и скомандовал: — Вставай. — подозвав к себе пальцем. Йоганн или Герман послушно поднялся, но потом снова упал. Понятное дело, враги мы друг другу, но я метнулся к нему, дабы помочь. Сперва он меня оттолкнул, но как только я начал идти один, он занял что-то на своем. Делать нечего. Я подошёл к нему, смотрю, а у него в ноге дыра. — Как, твою мать? — воскликнул я ошарашенно. Действительно, как можно находясь в самолёте сидеть с простреленной ляжкой? Ничего не оставалось, я оторвал от своей фуфайки под комбинезоном лоскут ткани и начал обвязывать его рану, приговаривая: «Тут у нас, конечно, не первоклассная медицина, а все-таки хоть пройдешь версты три.» Потом взял его под плечо и поднял так, чтобы ему было удобнее идти. Попытался сказать на ломаном немецком, чтобы тот даже не пытался дергаться, ибо пистолет у меня ещё в руке, а он скривил такое лицо, будто я случайно его обматерил. Впрочем, почему нет? Это я тоже хотел сделать. Из-за этих ублюдков погибла куча людей. Много молодых поляков, белорусов, русских — да всех уже не досчиталась. Конечно, лично он в этом не виноват, с одной стороны. С другой стороны, а вдруг он доброволец? Как бы то ни было, я слишком уважаю других людей, чтобы оставлять их в суровой русской тайге. Да, может она и Польская, но до войны вся Польша наша была, а сейчас эдак, по кусочкам. — По-русски говоришь? — спросил я его. В ответ лишь молчание, из которого я успел сделать вывод, что ничерта он не говорит на нашем. Впрочем, ладно, что уж привередничать? Сам полез спасать, разве нет? Так мы шагали довольно долго. Я успел устать, небо стемнеть, а этот изныть мне уши до крови. Найдя маленькую опушечку, я осторожно уложил его у пня, а сам стал искать веточки, да палочки, росшие поближе к земле. Костер нужен, еды бы найти, а то оба как две голодные псины. Его-то не жалко, но если не поделюсь — рискую быть съеденным ночью. Кто знает этих немцев, а? Найдя палок да веток потолще, я все же смог насобирать хвороста для костра. Еды у нас пока не было, хотя, с этим проблемы мы уже знали как решать: рядом с нами провыли волки. Накидал я своих веток между нами и смотрю на моего пленника. Этот смотрит на меня с недовольным взглядом. Поняв, что он не понимает, что я от него хочу, я начинаю водить руками у груди, типа спичку поджигаю и говорю: — Спички. Спички есть, парень? Он злостно улыбнулся, что меня выбесило. Я резко подошёл к нему и начал шарить по карманам его комбинезона. Найдя что-то вроде металлического коробка спичек, я вздохнул с облегчением. Однако, меня поджидала ловушка. Он ударил меня по руке, что-то прокричал, после чего мы сразу услышали рычание волков поблизости. Я в спешке заткнул ему рот рукой и прислонил указательный палец к губам. Мы оба взяли пистолеты и несколько приподнялись на ноги, чтобы казаться больше. Как только вой повторился прямо перед нами я сделал два выстрела в небо. Мы услышали шуршание снега вокруг, нас окружали. Я встал прямо сбоку от парнишки и направил пистолет вперёд. Он же в свою очередь открыл этот свой железный коробок и из него вышел маленький огонек. Зажигалка! Как я не догадался! Хотя, впрочем у, я такую штуку видел лишь раз в жизни, тем более русскую. Она была скорее похожа на деревянную обойму для какого-нибудь автомата, но никак не на то, что сейчас сияло в руке у немца. Несмотря на тусклость издаваемого зажигалкой света, мы смогли разглядеть одного из волков. Как только он ещё раз завыл, парень начал стрелять в его сторону. Раздалось 3 выстрела, волк заковылял в темноту, а мы продолжили стоять так. Стояли меньше полуминуты, но это время длилось очень долго. Как только ещё одна морда появилась на свету, мы начали палить по ней. Волки стали прыгать на нас со всем своим голодом и всей своей кровожадностью, а мы, стараясь выжить, отстреливались от них, пока они не кончились. Когда животные перестали атаковать, он наконец понял, что я от него хотел и поджёг наш костер. Я же принялся искать хотя бы одно убитое нами животное, ибо есть хотелось тут всем. Паренек явно семейный оказался. Как разжёг костер, он достал из кармашка фотографию молодой и симпатичной немочки, чем-то отдаленно напоминавшей мне Матрону. А рядом с этой немки стояли два парнишки, оба в клетчатых рубашках. Глядя на людей на фотографии, немец чуть не плакал. Видимо, бедняга боялся, что я его к своим тащу, что, честно говоря, было правдой. Мне в какой-то момент даже жалко его стало, такой молодой, ну, может, лет тридцать, а воюет во всю, ещё и на самом опасном фронте — в небе. Поднявшись, я похлопал его по плечу, в знак поддержки, и сказал лишь одно слово: — Schlafen. Вроде бы, я изначально сказал ему просто слово «спать», так что он должен был меня понять, что и произошло. Я же оставил дежурство на себе. Пару раз подумывал сбежать от немца, оставить его тут, но вспомнив о стае волков, напавших на нас чуть ранее, я не смог оставить раненного бедолагу. К тому же, ему ещё к семье возвращаться. Не дай бог, он из-за меня не вернётся домой, из-за столь низкого поступка. Я итак уже довольно много людей лишил отца, мужа, сына… На утро я постучал по его голове, пытаясь разбудить спящее чудовище. Немец смотрел на меня как на больного, однако ничего даже не сделал. Нога его наверняка ещё болела, впрочем он отодвинул это дело назад. Сегодня двадцать пятое декабря, то есть Рождество! Уж не нашел я способа его эдак поздравить, а потому посчитал, что лучшим подарком для него будет возвращение к своим. Мы быстро поднялись и пошли дальше на восток, так сказать, на кого быстрее напоримся, к тем и придем. Воздух в этот день был просто потрясающе, свеж, чист и на удивление легок. Ноги наши наконец-то не подкашивались от каждого сугроба, да и непроходимая чаща уже не казалась такой непроходимой. Так мы шли примерно часа два, пока немец не воскликнул: — Schau, zu Hause! — и указал пальцем вперёд. Ничего не поняв, я посмотрел туда, куда он указал и увидел город. Дошли мы до него быстро. Как только мы оказались за чертой города, я понял, что это Трубецк. Тот самый город, на котором война затянулась так сильно, насколько она вообще могла затянуться. Однако сам городок вполне неплохо жил. На каждом доме висели рождественские украшения, в центре улицы, на которую мы вышли, стояла наряженная ёлочка. Счастье мое длилось недолго. Как только нас заметили, к нам стали бежать четверо немецких солдат. В ту же секунду мой, как я думал, товарищ отталкивает меня, резким движением вынимает пистолет из кобуры и производит три выстрела мне в грудь. Я лежу на спине, весь в крови, в голове мутнеет, тошнит. Последнее, что я увидел, было его грустное, полное сожалений лицо, постепенно расплывающееся у меня на глазах. Чтобы хоть как-то сгладить мое состояние, я закрываю их. И так последние тридцать секунд я думаю. Я думаю о том, как пожалел мальца, думаю о том, каким бесчестным гадом он оказался, думаю о том, как будут горевать мои дома. Впрочем, их жизнь продолжится, а я купил билет в один конец, прийдя в военкомат. И тут я подумал, что может, оно к лучшему? Может, я действительно сейчас погибаю не потому что он оказался последним уродом, а потому что я мог умереть по-другому? Может, он меня уберёг таким странным способом от смерти более жестокой и бесчеловечной? В таких мыслях я и провел свои последние секунды сознания. Прямо здесь, в двадцати метрах от Рождественской ёлки и в десяти шагах от раненного и спасённого мной немца… Чьего-то сына… Чьего-то мужа… Чьего-то отца… Счастливого рождества, урод. Да сохранит господь твою семью, в отличие от тебя.