***

После удивительно долгой и приятной прогулки из одного края головы в другой я решил всё же сделать шаг ногой плотской. "Плотская". Почти как "плоская". И отчасти это будет верно, потому что если смотреть на вещь, то она будет непременно узкой в третьем измерении. Настолько узкой в нём, что будет по сути двухмерной. Но даже n-мерные тяжбы не смутили меня, и я потупил взгляд на носке ботинка, измазанном в талом грязном снеге, цвета то ли керосина, то ли невероятно тёмной древесной коры. Я делал это очень даже своемерно! Но снег был холодный и противный наощупь, потому трогать его следовало только всем, кроме рук. Так завещали ещё древние, так завещаю внукам и я, а если хоть одна мелкая гнида через два колена от меня посмеет ослушаться, руки вырву из тела и буду держать в своих руках. Вообще ноги, забитые противным грязным снегом по свойствам напоминают оторванный от основной массы член тела. Я посмелел достаточно, чтобы сделать шаг и сделал его. С какого угла ни посмотри, а со всякого я сделал шаг. Это видно и ощущается, как мной, так и человеком слева от меня, который ещё двенадцать паршагов назад был справа. Но точнее будет сказать, что это я был слева от неё. Она же просто шла, словно поток некой энергии вроде электричества или силы духа, несломимого сном. Шла вперёд и напроломно расталкивала воздух перед собой, мастерски уворачиваясь от ударов частиц газов в атмосфере. Продолжилось ленивое движение моё, всё же на незначительное количество санти- и мили- метров опережающее моего спутника. Я смотрю на неё и после на сапог, на неё и на асфальт "Грязный и мерзкий асфальт, колючий даже визуально. Не хочу спать на нём и тем более пить с ним на брудершафт" Подметил, что пить с асфальтом и иными неживыми объектами весьма неразумно. Чудно! Пусть эта славная находка отправится в глубокие задворки, туда, куда ей и дорога. Из принципа, из злости и спокойного постоянства забуду. Из всего: из кожи вон, из-под земли, из заячей жопы. Из всего забуду. Идти оставалось, а точнее, предстояло ещё достаточно долго. Не менее шести с половиной минут. Однако, нахождение с чем-то, а порой (как в моём случае) и кем-то накладывало свои отпечатки на времяощущение. Она была бесконечна весома, меня тяготило к ней с каждым шагом, не оставляя ни шанса продохнуть и вздохнуть свободной от песьих и ребячьих восторгов головой. Вместе с тем, масса была куда меньше моей, а при разнице в росте, так и вовсе делало комплекцию почти идеальной в представлении художников нового времени и, в первую очередь для меня, как для рассказчика в сией короткой и бестолковой по своей сути заметке. А шаги всё множились. Я время от времени робко, по-юношески поглядывал на её лицо, минуя жадыми глазами шапку, волосы и взгрызаясь в самые кости скул и черепа ищущим тепла взглядом. Башка моя была также бессмысленно полна и нагромождена, как и ниже, и выше указанный текст. И сквозь все дурные знамения, вопросы, резонные ремарки и сомнения, неподтверждённые догадки и факты непростительно толсто и заметно тянулась мысль и в о т э т о м у л ю д и у м и л я ю т с я? э т о б о ж е с т в е н н о с т р а ш н о л ю б л ю и е ё и в е с ь м и р е ё Она так же равнодушна, как и тридцать метром тому назад. Я знал. Знаю. И пойму ещё сильнее после, что старания так же полезны, как истязания кирпича плетьми с целью доказать ему истинность идей Гегеля. А шаги всё множатся, а шаги всё множатся, а шаги всё множатся, а шаги всёмножатся, а шагивсёмножатся, ашагивсёмножатсяашагивсёмножатсяашагивсёмножатся.... После я не помню ничего, окромя робкой и неловкой разлуки на вокзале и такого же устало безразличного взгляда. Противен всё-таки был тот снег. Тягучий и тучный