Часть 1

Чернота ночи сменяется красочным пламенем, стоит Ярило прикоснуться к небу золотым перстнем. Небесные огни в нижайшем поклоне отступают во владения Месяца, а Луна в реверансе склоняется целовать его стопы. Ярило низко смеётся, машет рукою и под спину толкает дочь свою Зорюшку, а та бежит счастливая на поля танцевать с молодыми да старыми, кто на рассвете уж собирает посевы. Она радостно поёт с ними всем привычные мотивы, хохочет от вида испуганного мужа, страшившегося жены своей разъярённой, тряпками гнавшей его со двора за «бесполезный веник» на окне, поднимает на руки весёлых беспризорных детей. Вдали ото всех, стоючи одна одинёшенька, девица, что плела венок из ромашек да дербенника и ивовых ветвей, ни взора не подарила прекрасной Заре. Словно на худых её плечах лежала ноша в тысячу пудов, они всё склонялись над травою душистой, меньшили её тело, хрупчали спину. Лёд в глазах её, казалось, не в силах растопить даже всемогущий Ярило. Она глядела на бледные свои израненные руки, плетущие неприглядный венок, этими прекрасными водяными глазами и не смела думать ни о Заре, ни о людях, ни о себе. Не смела подумать ни о чём, боясь, что цену за пришедшие в бедовую голову мысли заплатить в жизни этой не сможет. Уйди. С глаз долой уйди, ради Матери, просто уходи на своё небо. Уходи же, ну! Кристальные капли на белых лепестках смотрелись просто чудесно. Больно… Как же болит душа… Как она ноет, тянет где-то под сердцем, пытается убежать, утечь сквозь израненные пальцы, спастись, пригревшись в другом сосуде. В этой жизни это тело себя уже почти изничтожило. Оно разваливается незаметно, потихоньку угасая и утрачивая силы. В этой жизни это тело не получило признания. Оно не подверглось злу людскому, лишь незаслуженно оставалось одиноким и избегаемым. В этой жизни это тело получило внимание только одного человека. Высокомерного до одури, хвастливого до безрассудства и насмешливого до безобразия. Он лишь смотрел на неё издалека, ухмылялся да говорил своим братьям названным что-то, чего она слышать, должно быть, в этой жизни не захотела бы. Порою взирал на неё снисходительно так, с глумливым сочувствием, словно и не человеком она была, а так, тенью чьей-то. Больно. Её огненно рыжие густые косы всю эту жизнь как только не хвалили лишь за то, что похожей делали на всеми любимую Зорюшку, прелестницу всеобщего взгляда да отраду души каждого человека русского. Чего только не видели эти люди в ответ на любые слова. Спасибо. Мне льстит. Я не мечтала об этом. Прекратите. Это не моя заслуга. Задайте вопросы покойным отцу и матери. Она носила безвкусные серые одёжи и опускала плечи к земле, лепила из тела этого то, чем оно не являлось, гасила то, что лучом расцветало внутри, рвала душу иллюзорными руками. Она и мир в этой жизни видела безвкусным и серым, а самой чёрной в ней была любимая дочурка Солнца Заря, в её глазах представлявшейся сгустком нечистого смога с разорванной улыбкой от уха до уха. Больно. Страшно. Уходи же, ты всё ещё здесь? Она в этой жизни видела цветным лишь его. Кто дерзко заглядывал в саму суть её порванной душонки, кто смеялся над её бесполезностью, кто выкидывал её ужасные венки и топтал их, кто потом приносил под дверь новые, кто из всего обилия лести единственный в лицо презирал её рыжие косы. Единственный, кто однажды сказал ей «Твои глаза на смерть похожи. И сама ты мертва словно.» А на Ивана Купала он был единственным, кто спокойно смотрел, как огонь обнял её тело полностью, поглощая так быстро, что понятно сразу стало, что тело это человеку и не принадлежало. Но, может, только в этой жизни.