Carve your name into my arm

Люмин не говорила с Чайлдом уже неделю. Спала с ним, проводила время вынужденно, чтобы его снова не переклинило, но не разговаривала и не разрешала к себе прикасаться если они не трахались. Его это откровенно угнетало и он пытался вернуть её расположение любыми способами. Ей было хорошо от того как он терзался видя, что еда оставалась нетронутой, а книги разодранными вклочья. Люмин и самой не хотелось этого делать, но она хотела навредить ему любым доступным способом. В этот раз она правда не вспорола себе горло у него на глазах как тогда, но только потому что в руки ей не попалось острых предметов. Последним, что она сказала ему было: - Я делаю это не потому что ты мне нравишься. Меня от одного взгляда на тебя тошнит. Но твою вторую личность я ненавижу ещё больше. Так что прекрати быть лицемером и твердить про выбор и признаваться в любви. Если бы ты меня любил – ты бы со мной так не обращался. Она знала, что рано или поздно эти слова вернуться к ней, Тарталья был злопамятен и рано или поздно он снова возьмёт верх. Но сейчас рядом с ней был Чайлд, страдающий, бледный с синяками под глазами и несчастными глазами. Смотрящий снизу вверх, пока она двигалась вверх и вниз на нём как можно быстрее, чтобы скорее всё это закончилось. Он пытался цепляться за её бёдра руками руками, но она силой заставила его отпустить. Ей его трогать было можно – ему нет. Целовать своим влажным, красным ртом – тоже. - Люмин, - он выстанывает её имя, чуть прикрыв затуманенные от возбуждения глаза. В этот момент она ненавидит своё тело, ненавидит свои руки, что так жалко царапют его плечи в кровь, ненавидит рот, издающий тихие стоны против её воли, ненавидит чувствительную грудь, которая возбуждается даже если её не лапают. Но больше чем себя она ненавидит только Чайлда, то как за этот год их тела стали идеальными друг для друга, что они кончают практически одновременно, и ей даже не приходится прикасаться к себе. Ненавидит растрёпанные рыжие кудри, и дёргает их больно, заставляя его поднять голову и посмотреть ей в глаза. - Я люблю тебя, - говорит он и Люмин от этих слов чуть ли не наизнанку выворачивает. Как он смеет говорить о любви после всего того, что с ней случилось и перед тем, что с ней случиться в будущем. И вместо ответа Люмин со всей дури влепила ему пощёчину. А Чайлд даже не поморщился, не вздрогнул и от этого ей захотелось ударить его снова, но по другой щеке. Но она не стала. Слишком много внимания, которое он не заслуживает. Даже этой пощёчины он был не достоин, просто в этот момент ей стало невыносимо больно от его слов. Невыносимо больно Люмин было последние четыре месяца. Его сперма, липкая, тёплая неприятно липла к внутренней стороне бёдер, медленно вытекая наружу. Она помнила как когда-то он боялся кончать внутрь неё, как ей давали горькое на вкус и не очень приятное зелье. И как в один момент он просто перестал это делать, видимо надеясь заделать ей ребёнка. Чтобы было проще её контролировать? Чтобы привязать к себе сильнее? Чтобы откупиться и отдать в лаборатории вместо неё? От любого предположения Люмин начинало мутить. Поэтому она слезает с него настолько быстро, насколько может, резко кивает в сторону двери и не дожидаясь его ответа идёт в ванную. Если и быть за что-то благодарной, то Люмин была благодарна за тёплое водоснабжение. Да, она была путешественницей, да она была привычка ко многому, но всё равно теплая ванная была бесценной роскошью. Хорошо, что Тейват оказался не настолько средневековым насколько выглядел, хотя мужчин это видимо не касалось. Она снова вспомнила ту ночь, когда Чайлда перемкнуло в первый раз и поежилась, хотя вода и была тёплой. Тогда было… больнее. И физически и морально. Она всё же привязалась к нему, просто потому что не было другого выхода, просто потому что разум её пытался хоть как-то смириться с ситуацией. А то, что когда-то ей нравился его смех, нравилось как он читает ей вслух, нравилось как его пальцы вплетаются в волосы, когда она – так не было этого, такая же ложь как и рассказы про её брата. Как и признания в любви. Люмин поворачивается туда, где раньше было зеркало и вспоминает запоздало, что его убрали после того как она разбила его и затем на глазах у Чайлда перезала себе горло после той ночи. Она вспоминает как он плакал тогда, будто она не бессмертный кусок мяса, с которым можно сделать всё, что пожелаешь. Она вспоминает как выглядела тогда, заплаканное лицо, россыпь укусов и синяков по всему телу, след от пощёчины на одной из щёк и имя, вырезанное у неё на груди. Тарталья В этот раз он был менее… жесток. Но от воспоминаний Люмин всё равно трясло настолько, что она боялась открыть дверь. Потому что быть может он там. Потому что она не может больше слышать его, видеть его, не может находиться с ним в одном помещении. Ведь когда они рядом у Люмин разрывается сердце. Он действительно не ушёл. Прикрылся одеялом и видимо попросил слуг принести еды. При запахе куриного бульона она невольно сглотнула, но не стала подходить ближе, так и осталась стоять в дверном проёме. - Я не уйду пока ты не поешь. И буду сидеть здесь до рассвета если понадобиться. На его щеке можно разглядеть алый отпечаток её ладони и она чувствует некое подобие удовлетворения, впервые за долгое время. Руки так и чешутся ударить второй раз для симметрии, но она не хочет больше к нему прикасаться. По крайней мере сегодня? Интересно, если бы она попросила у него нож и вырезала своё имя у него на груди, позволил бы он ей сейчас это сделать? Судя по взгляду больной собаки – да. Так что она открывает рот – впервые за эту неделю. - Я поем. Если сделаешь кое-что для меня, - она улыбается и это выражение кажется чужеродным на собственном лице, - вырежи моё имя у себя на руке. В отличии от её шрамов – его останутся навсегда. Пару секунд он смотрит на неё непонимающе голубыми глазами, будто внезапно забыл родной язык. А затем взмах пальцев - и в его ладони появляется синий нож. Сначала Люмин думает, что он блефует, но затем она видит как он без колебаний вычерчивает первую букву её имени. Когда-то она была героиней. Когда-то она бы его остановила. Но этой Люмин больше нет. Она умерла 247 раз. И окончательно погибла в этой комнате два месяца назад, в руках человека напротив. От рук человека напротив. Поэтому она не останавлявает его, с криком: «Да ты с ума сошёл!» не кидается к нему, чтобы отобрать оружие, а просто смотрит как медленно, но верно на его запястье красными росчерками, синим по белому проступает её имя. «Что же он скажет тем, кто увидит?», – думает она, а потом вспоминает, что кроме неё и семьи никто не будет задавать вопросов, а семье он врёт мастерски. Когда финальная «Н» закончена, он снова поднимает на неё вгляд: - Теперь ты поешь? - Поем. Иди кровь смой. – и с какой-то странной злой нежностью Люмин добавляет, - поехавший. Разумеется она его не простила. Она не простит его даже если все снега в этой проклятой земле растянут. Никогда. Аяксу не спится. У Аякса, буквы на руке, которые станут вскоре шрамами и он почти с любовью проводит по ним пальцем. Люмин хотя бы с ним заговорила. Люмин хотя бы не умрёт у него в руках ещё раз. Много ли надо для счастья? Может быть всё наладится. Может быть в какой-то момент всё станет не так невыносимо. Может быть он перестанет терять контроль от её отсутствия. Может быть эти шрамы – начало чего-то хорошего? Он знает, что им уже ничего не поможет. Ему – точно. Ей – вероятно. Лучшее, что он может сделать, убедиться, что она за тридевять земель и в безопасности и как можно дальше от него. Но при одной мысли об этом Чайлду становится тошно. Страдание – лучше бесконечной монотонной серой точки в ожидании чего-то настоящего, так чтобы кровь кипела, а сердце стучало в висках. Кроме того разве эти люди смогут её обезопасить? Аякс считает, что величайшей опасностью и главным источником боли для Люмин является он. Но кого интересует мнение слабака, не способного выжить в Бездне? О нет, кроткие не унаследуют эту землю. Да и разве он может сдаться вот так, после того как год был с ней, любил её, после того как она льнула доверчиво к нему, как целовала в щёку по возвращению, вставая на цыпочки, после того как они ходили по заснеженным улицам вместе и он держал её за руку крепко. Чтоб не сбежала. Если однажды она его почти любила, то сможет полюбить его снова, уверяет себя Чайлд. И буквы на его запястье – этому доказательство. Так он и засыпает убаюканный собственной ложью, в которую уже и сам практически не верит и болью в руке. …А просыпается в коридоре на полпути к комнате Люмин. Просыпается с кровоточащей злостью внутри, которая так знакома ему, но которую раньше Чайлду было легко подавить. Да эта шалава совсем сдурела? Да кем она себя возомнила, даже залететь не может, дрянь. Сейчас он придёт и напомнит ей, кто здесь кому говорит что делать. Может вырезать такое же по всему телу, пока она не истечёт кровью. Или заставить облизать его ноги? Или взять за волосы и драть в рот, а не плохая идея, она же кусается. Зря он так ласково с этой блядью, отошла что-то слишком быстро, надо было как тогда с ней поступить, тогда бы была как шёлковая и всё бы делала как ей говорят. Или подложить её под кого-нибудь другого, может сравнит и успокоится. Аяксу становится дурно и тошно. Как у него вообще язык поворачивается, Люмин же принцесса с ней так нельзя, да даже то как с ней он в начале обращался неправильно, а так думать про неё тем более. Он вспоминает как она выглядела после той ночи и невольно хватается и тянет себя за волосы - старая, древняя привычка деревенского, нервного мальчика из Морепеска. Он знал, что этого недостаточно, что дело не в физической близости, дело в ненависти, которой кормится его тень. Пусть Люмин и была уверена в обратном. Почему он не отпустил её тогда? Почему не украл из зала суда? Почему позволил остальным издеваться? Почему издевался потом уже сам и пользовался её бессилием, успокаивая свою совесть? Почему соврал про брата и продолжил кормить ложью почти год? Почему он уничтожает всё, что оказывается слишком близко? Почему он вообще вылез бездны, а не остался там навсегда, постепенно скармливая себя этому… существу. Теперь он просто жрал других. Так что Аякс или Чайлд, какая разница они оба слабаки, с отсутствующим самоконтролем идёт к ней, с просьбой в уме и отчаянным пониманием того, что ещё немного и ему сорвёт крышу. Опять. Надо попробовать запирать себя в подвале на множество замков, но ведь всегда есть шанс, что он их выломает. Поэтому сначала надо проверить его теорию. Люмин она не понравится, но может быть ещё хуже. Чайлд открывает замки и у него дрожат руки. Он знает симптомы слишком хорошо, но время ещё есть. Люмин похожа на спящую царевну, только лоб во сне хмурит, ворочается, она и раньше плохо спала, но в последнее время ей снится всё больше кошмаров. И у него есть подозрение, что главное чудовище теперь не кто-то из его коллег, а он сам. Он никогда этого не хотел. Он хотел любить её, заботиться о неё, сражаться бок о бок, а не разрушать её медленно день за днём. Поэтому он и не целует её а лишь прикасается к плечу в попытке разбудить. Люмин просыпается мгновенно и также мгновенно её руки оказываются у него на шее. Откуда в них такая сила? Золотые глаза смотрят со страхом травоядного животного, за которым гонится хищник. И надо сказать травоядные иногда выигрывают. Но не в их отношениях. - Опять? Ты же никуда не уезжал! – в голосе Люмин отчаяние и на пару секунду он даже злится. Зачем она это сделала? Зачем так себя вела? Знала же, что у него под тонким слоем человечности прячется тварь из бездны. Но потом он вспоминает, что злиться стоит только на себя. - Его привлекает твоя ненависть, - время пока есть, это хорошо, значит возможно он не вырвется, возможно они оба будут в порядке настолько, насколько это возможно. - Потрясающе, - шипит Люмин, - и что мне притвориться, что я тебя люблю? Она выглядит готовой, снова разбить ему сердце, повторить те слова, что сказала тогда из-за которых всё и началось. Хотя всё началось с его вранья и неумения держать себя в руках. То что было потом – лишь закономерные последствия. - Притворись, что хотя бы терпишь, - он выдыхает, - этого должно хватить. Люмин закатывает глаза – хоть в комнате и сумрачно, но он видит, затем поджимает губы. И в конце концов говорит сквозь зубы: - Ладно. В этот раз она начинает с его запястья. Целует буквы, нарисованные по её же просьбе и он морщится от смеси боли и наслаждения. Дрожь постепенно проходит, сменяясь радостным предвкушением. Сегодня он не будет говорить, что ей делать – пусть решает сама. И когда она заканчивает с его рукой и встаёт на колени, то Аякс невольно облизывает губы. Обычно он её не просит об этом, но если она сама предлагает, то как отказаться? - Я тебе отсосу, хорошо? – то с каким невинным видом Люмин говорит такие вещи уже давно не должно вызывать у него возбуждения, но всё равно вызывает. И Аякс кивает, подавляя стыд, когда она стягивает с него резинку пижамных штанов и медленно проводит кончиком языка по головке на которой уже выступила смазка. Бесстыдно глядя прямо в глаза. Люмин не берёт его в рот сразу, сначала играется, дразнится, провоцируя. Иногда облизывает медленно, вокруг головки, иногда делает несколько быстрых вертикальных и почти невесомых движений вверх и вниз. И только спустя некоторое время, когда он думает, что уже не выдержит – берёт в рот, где-то до половины. Инстинкты требуют начать движение, взять её за волосы, толкнуться глубже в горло, но он знает и свои размеры и то, что Люмин и тут достаточно миниатюрна. Поэтому терпит, лишь гладит по голове, любуясь алым румянцем щёк и возбуждённым блеском глаз. Внутри её рта – хорошо, тепло и влажно, пока не слишком узко. Уютно. Можно ли говорить так про рот девушки, которая делает тебе минет. Но он чувствует себя в безопасности сейчас, будто все тревоги отошли на задний план и всё, что есть это жар её рта и движения языка. Он впервые за долгое время чувствует себя расслабленным, а не напряжённым, словно натянутая струна в предвкушении катастрофы. Настолько, что чуть не забывает предупредить её, что кончает, но всё же успевает, сказать короткое: - Люмин, я… Белые капли приземляются на грудь и шею, немного на лицо, но успевает зажмурить глаза. Затем поняв, что он всё она открывает их – сначала один, а затем другой с разницей в секунду, говорит немного капризно: - Спасибо, хоть предупредил. Он чувствует как румянец приливает к щекам. - Ты просто очень хорошо это делаешь, - паршивый комплимент, кто его за язык тянул, - я могу… Он предлагает, хотя и знает, что она собирается отказать ему. Понимает, по взгляду, что сейчас она совершенно не в настроении. - Я не хочу, - то как дрожит её голос почти делает ему больно, но затем она целует его в губы и плевать и на вкус собственной спермы и на ненависть к себе и на понимание того, что это всё не по-настоящему. Но Аякс отпускает её, отстраняется, понимая, что он уже взял слишком много того, что брать не должен был, не хотел. Зная, что теперь она может и не будет огрызаться, но он будет помнить, что это только от страха, что она действительно всего лишь терпит. Её имя следовало бы срезать с кожи, потому что он его не достоин. - Спи спокойно, - говорит он и не знает с чем именно связана горечь на языке. С неданим поцелуем или этими словами. - И ты, - Люмин откликается тоскливым эхом. Аякс уходит не оборачиваясь и закрыв дверь на все замки сползает вниз, закрывая лицо руками. Он знает как поступить правильно, знает кто сможет позаботиться о Люмин, но что будет с его семьёй, когда остальные узнают, что он упустил сестру убийцы их горячо любимого бога. Пожалуй лучше написать письмо тому адепту. Завтра же, не откладывая. Больше так продолжаться не может. Чем дальше Люмин будет от него, тем лучше ей будет, а у него… У него всегда останется её имя.