Часть 1

Человеческие законы регулировали миропорядок, определяя меры, удерживающие весы в равновесии — сколько пролить крови, чтобы проложить путь в светлое и прекрасное. Законы божьи довлели над отарой человеческой как нерушимое и вечное, как подлинный ориентир. И если через людские устои переступать было возможно, когда цель оправдывала средства, то за нарушение божьих всегда следовала кара. Неминуемая. Неотвратимая. Показательно-публичная, чтобы другие не дерзнули повторить преступление. И всё же запретный плод был сладок. Смертельно-притягателен, как шоколад, присыпанный стрихнином. Как же стыдно. Амедеа Бонатти. Один из величайших научных умов своей страны. Глава крупнейшего авиационного КБ и по совместительству сама ас летчик- испытатель. У неё могли быть какие угодно слабости. Хоть и любые из них не допустимы. Но из всех возможных её тело поддалось наихудшему. Наиотвратнейшему. Даже не так. Не поддалось. А было дефективным с самого рождения. Первую девочку Амедеа познала в возрасте четырнадцати лет. Случайно. Опасная близость в школьной раздевалке. Запах пота. Горячее дыхание. А дальше. Коготь увяз — всей птице пропасть. Конструктору одних из лучших в мире самолётов было совершенно неподвластно починить своё тело. Когда та девочка во взрослом возрасте внезапно, как по мановению руки Создателя, сгорела от рака, часть Бонатти задыхалась в слезах. Другая же порхала и, казалось, могла покорить стратосферу без крыльев. Вот она. Свобода. Скверна отступила сама собой. Наивное заблуждение… Дефект вновь и вновь терзал тело девушки, зудом низ живота. Греховные связи были недолгими. И неглубокими. Но они были. А у всего, что получает возможность быть, есть не только свое начало, но и конец… Бонатти абсолютно не сопротивлялась и не упиралась, когда Защитники Паствы стащили её с очередной чернявки в грязном дешёвом мотеле. И не пыталась юлить при даче показаний. Когда же ей сообщили, что официальной казни не произойдет, что для всех она, включая родителей, героически погибнет на летном полигоне, спасая от столкновения с неисправной машиной жилой дом, девушка могла лишь тихо благодарить. Пуская экзальтированную скупую слезу. Как вдруг… Звонок. Вызвавший уже слезы искренней горечи. И истеричные мольбы «не делайте этого», прекратить которые смог только резкий удар лица девушки об стол. Позора было всё-таки не избежать. Сам Великий магистр Форлийской Теократии Фердинанд Карбоне изъявил желание говорить с грешницей. Предстать пред столь великим человеком по такому мерзкому обвинению… Сгореть заживо в печи было бы лучше. — Знаешь, почему ты ещё жива? И почему я говорю с тобой? — Фердинат велел поставить связанную арестантку на колени и оставить их одних. Синие глаза мужчины, глубокие, как бескрайний космос, излучали обжигающий холод. Девушка бы дрогнула и отвела свой взгляд в сторону, думай, что подобное отношение к ней незаслуженно. Однако гнев правителя был абсолютно праведен. В конце концов Карбоне умел и щедро награждать. Бонатти в том числе. — Не могу знать, господин Великий магистр, — пусть и тихо, но по-военному ответила Амедеа. — А знаешь, почему ты вообще оказалась в своем нынешнем положении? — задал ещё один вопрос глава Теократии. — Не считаю, что это имеет какое-либо значение. — Вот и ответ на мой вопрос, — голос Карбоне не излучал какую-либо эмпатию. Впрочем, не выказывал он и ненависть с презрением. Это вкупе с постановкой самой фразы вогнало Бонатти в абсолютный ступор. — Пожалуйста, объясните… Я не могу вас понять… — То, как ты вела себя при задержании. На допросе. Как ставишь себя здесь, — продолжал перечислять магистр, пока не пришло время перейти к выводу. — Так ведут себя только те, у кого в чугунной форме отлито то, что курицы сносят для омлета. Это необычайно контрастирует с тем жалким подхалимством с примесью черной зависти, которые просто распирали твоего заместителя. — Жанлук донес на меня, чтобы занять моё место? Тогда я тем более недостойна занимаемого поста. — Лицо девушки стало пунцовым. Ещё больший позор. Каких ничтожеств она набрала в команду, призванную служить Святому Престолу? — Ты и не подумала, что люди в твоём окружении могут сотворить такое, да? Вижу что прав. Ибо для тебя самой подобный паттерн поведения из разряда вон, — магистр выдохнул. — Безумно наивно. Но в то же время и столь благочестиво. Теократия не может лишиться подобного верноподданного. Нравится ей это или нет. Я всё сказал. Сейчас тебя освободят. Больше так не подставляйся. Советую брать для утех заключенных из тюрем строгого режима. Вытаскивай их якобы для какого-то особо опасного рабочего теста. Делай свой разврат. И отдавай обратно. Кто же этим отбросам поверит, даже если они захотят поведать о своем, по факту, садомском изнасиловании? — диктатор Форли риторически пожал плечами. Мимические мышцы его лица при этом даже не подумали дрогнуть. Мужчина вёл себя таким образом, словно разгадал простой детский квест. — Господин Карбоне… Я… Я не знаю, что сказать вам!.. — Реки слёз потекли по аристократически бледному лицу Амадеи. — Я не подведу вас! — Ну вот это, то что в конце, сказать и надо было. Всё же, что выше, можно было и опустить. — Нижайше молю меня простить, но как мне теперь работать с Жанлуком?.. — Никак не работать. Создатель всё видит и ведёт счёт всех дел наших. Как достойных так и срамных. Буквально несколько часов назад истинный патриот своего Отечества и верный блюститель постулатов Веры — механический голос магистра впервые сфальшивил, позволив себе нотку иронии, — Жанлук Мангано трагически покинул нас. Попав под колеса ассенизаторской машины…