В час снегопада и приближающегося Рождества

Рождественская истина состоит в том, что мы не одни. ©Тейлор Колдуэлл       Его руки теплые, и на контрасте с холодом — это почти нереально. Объятия, мягкость кожи, запах. Я выпускаю облако пара, что будто вуалью на секунду скрывает чужое лицо, а после прижимаюсь как можно ближе, упираясь носом в колючую ткань шарфа.       Лео пахнет чем-то мятным, свежим. Он пахнет морозом, кусающим щеки, и одновременно с этим пахнет далекой тенью морского бриза. Где-то на периферии сознания до сих пор отголосками отдается прибой; крик чаек, что летали вокруг, трещащей на кухне лампочкой. Негромкой мелодией проигрывателя под мотив Placebo и моими босыми шагами по половицам, издающим скрип, в попытке станцевать медленный танец с тем, у кого его не было. Я все еще будто эфемерно ощущаю жар солнечных лучей в безоблачном небе, покрытое малиновыми росчерками приближающегося заката, и теплый ветер, что днем мазал по коже, а вечером упрямо бился в окно. Те времена настолько… близкие, но и в то же время далекие, что я не знаю, что чувствовать — тоску или умиротворение. Потому что руки — его руки — совсем не те. Не призрачные, не прозрачные, не проходящие сквозь предметы интерьера или меня. Его руки — живые, и по сравнению с моими оледенелыми ладонями, что обнимают его талию, это слишком странно и непривычно.       На грани сумасшествия.       Наверное, потому что мне все еще сложно поверить в действительность. Умом я все еще там — в тихом, небольшом городке с кучей проблем, с желанием написать свою первую книгу, толком не зная, о чем именно хочу поведать миру, в недавно купленном доме у моря. Перетаскиваю коробки, созваниваюсь с Мириам — единственной близкой подругой, с которой мы познакомились в колледже и неплохо сдружились, и куда именно она утянула меня за собой, сказав, что Пресвиль обязательно залечит все мои раны, — с незнанием, как теперь дальше жить и строить свое будущее, потому что окончательно запуталась. Просыпаюсь, завариваю кофе, сажусь за ноутбук и полностью игнорирую факт того, что помимо меня в доме есть кто-то еще — тот, кто не отбрасывает тени и кого я поначалу даже не заметила, потому что он прятался.       И речь даже не о кошке. Мисси — та самая, что вечно прибегала к крыльцу и нежилась под солнцем, — прятаться не любила и не любит. Она до сих пор живет со мной. Ест два раза в день, спит на широкой и мягкой лежанке, мурчит по ночам, когда с лаской лезет под руку. Блестит, лоснится и выглядит довольной хозяйкой положения, ведь знает, что у нее теперь есть семья. Что её не бросят, не оставят одну и что я люблю её также сильно, как и того, кто поначалу нарушал мой покой.       Вот так просто. Словно игра: кто сдастся первым и получит заветный приз в качестве спокойной и мирной жизни. Самое смешное, что я сдалась первой — банально, глупо и весьма забавно раскрыла тайну того, что могу его видеть и все это время видела, но упрямо делала вид, что не замечаю. Его попыток коснуться, к примеру, его взор, нарушение границ моего личного пространства. Парнишка-призрак следовал за мной попятам, куда бы я не ступила шагу: в ванную, гостиную, на крыльцо. С тоской наблюдал за тем, как я могла переступить за порог дома или уйти на пляж, чтобы немного понежиться под жарким и обжигающим солнцем, касаясь ступнями мокрого и прохладного песка. И смотрел почти также на волны — море никогда не бывало спокойным, и мне казалось, что его настроение под стать моему.       Нашему. Потому что призрак чувствовал себя не лучше — заложник дома, в котором вырос и в котором потерял свой смысл двигаться дальше. Почти одинаковая картина с разительным отличием в том, что я была жива, а он не был. И как глупо было думать, что он ничем не отличается от других таких же.       Я поднимаю глаза. Лео весь в снегу. Он все падает и падает, теряясь и поблескивая в светлых прядях. Красные щеки и кончик курносого носа, родная и широкая улыбка на губах, глаза, искрящиеся безумным теплом и любовью. Мы стоим во дворе, и средь сугробов, расстилающихся по всей дороге и высотных домов, самое ярко перед нами — невысокая, но дико пушистая и мягкая ёлка, что переливается теплыми огнями гирлянд и висящих на ней игрушек. Проворный ветер треплет по голове, коже, пытается проникнуть за шиворот и заморозить, но безуспешно — тепло чужого тела, прижимающего ближе к себе, уже не в первый раз спасает от безбожного холода не только снаружи, но и внутри.       Там, где раньше зияла огромная дыра одиночества, потери, попытки принять и смириться с неизбежным.       Контраст прошлого и настоящего, накладывающихся друг на друга, будто кадры из кино. Мелькающие перед глазами, собирающиеся в одно целое, бережно переклеенное на скотч. Два Лео. Человек и призрак, что заставил поверить в любовь, не требующую прикосновений для того, чтобы дать знать — это чувство вполне реально. Призрак и человек, которого я встретила по чистой случайности, лелея надежду увидеть того, кого полюбила снова. Солнечное прошлое с привкусом морской соли. Зимняя прохлада настоящего с ароматом выпечки, цитруса и чужого одеколона. И бесконечная перемотка кадров с приливом чувств и отливом к прошлому-настоящему. Вот мое сейчас.       Одна шаманка однажды сказала, что мир слышит. Слышит мольбы, проклятия, просьбы. Слышит наш отчаянный шепот под гнетом навалившихся проблем, слышит крики при ругани с кем-либо, слышит мысли, пусть мы и не произносим их вслух. Я не знаю, как это на самом деле работает — за столько лет, прожитых бок о бок с собой и багажом рациональных чувств ни вера в Бога, чудеса, в сказки, придуманные для детей и наивных взрослых, не взрастили во мне ничего, кроме банальной гонки от подобных мыслей. Я всегда жила в надежде лишь на собственные силы, в надежде на лучшее, ведь белые полосы рано или поздно наступают. Обязательно должны наступить — жизнь ведь чертова зебра, иного деления не может быть.       И пусть темных полос в моей не самой веселой реальности было куда больше, чем требовалось, я все равно продолжала надеяться, что этот миг обязательно наступит. Миг примирения с собой, миг прощения собственной матери, никогда не относившейся ко мне с теплом, миг, что перевернет вектор действительности на сто восемьдесят градусов. Мы сами скульпторы собственной жизни, и только от наших навыков, опыта и картины увиденного зависит, что именно нужно лепить, дабы быть довольным результатом. Я не знала. Не представляла, чего именно хочу достичь помимо внутреннего покоя и избавления от тяготы беспорядочных мрачных мыслей, которыми полнилась голова. У каждого из ныне живущих есть цель — у кого-то построить дом, взрастить дерево, у кого-то плыть по течению и походу жизни разбираться с тем, что встречается на пути. Я была чем-то средним. С одной стороны, лелея надежду однажды встретить свою судьбу, старалась не расклеиваться раньше времени, с другой — убегала все дальше, боясь брать ответственность за решение собственных проблем. Знала, что бежать и пытаться игнорировать копившееся — позорно, но отчего-то продолжала, будто короткая передышка могла дать все ответы и разрешить все само собой. Как же глупо.       Снова и снова, стараясь углубиться в работу, переезд, в общение с кем-то другим, чтобы не возвращаться к гневной тираде совести напополам с моралью, я все время бежала куда-то вперед, не зная, по какой дороге бегу. И каково же было мое удивление, когда долгожданный миг, горя красным сигналом «Стоп» на самом деле наступил. В летний вечер очередного дня, что были так похожи друг на друга. В лице мертвого парнишки, который возник прямо перед лицом. Призрака, чьи глаза расширились в удивлении и которые впервые встретились в зрительном контакте с моими, давая тем самым понять — я тебя вижу. И вижу не просто замешательство, недоумение, проблеск надежды, потухшей давным-давно, а вижу куда больше, чем думала.       Я даже сейчас помню те ощущения, когда впервые заметила его. Склонившегося над странным рисунком жирафа на обоях, пытающегося прикоснуться к поплывшим и немного выцветшим линиям, наполненного зримой и будто витавшей в комнате тоской и болью. Прозрачную фигуру — неяркую, но с четким проблеском, тень, что в переломах утреннего света напоминала тонкую шаль, пропускающую солнечные лучи. Уже не человека, но и не ушедшую к покою душу. Он хотел знать, каково это — ощутить спустя столько времени хоть что-то. Хотел, наверное, вновь — хотя бы на секунду — понять, что значило быть человеком. Тем, кем он был до того, как умер, еще не наполненный сожалениями в отношении всего, что продолжало жить.       Понимание — вот, что отозвалось во мне в тот самый момент. Острое, яркое, такое же болезненное и запрятанное глубоко под пролетами ребер и кожи. Я стояла возле дверного проема, глядела на приоткрытую дверь, и думала только о двух вещах — о том, чтобы он не заметил того, что я его вижу, и о том, какой диссонанс испытываю по отношению к увиденному. Я его не знала. Не знала его истории, не знала, что может быть дальше, ведь продавать только купленный дом странно, не знала, как правильно поступить, ведь не собиралась мириться с присутствием кого-либо еще в доме. Но твердо решила, почему-то, в этот раз перестать сбегать. Попробовать пожить так. Быть может, потому что знала, что этот призрак отличается от остальных. А может, потому что чувствовала — трудно сказать. Но я осталась. И совершенно об этом не жалею.       Глупо было следовать давно заученным правилам — игнорировать присутствие иного. Мой дар никогда не приносил мне чего-то хорошего. Он тянул за собой ворох проблем, переживаний, иногда истерик — ведь я не желала видеть то, чего не видят другие, — а порой сожалений о том, что появилась на свет. Неправильная, не такая, странная и пугающая родных, считавших меня по большей части больной. Я и сама так считала до определенного времени. Например, когда видела папу, что покончил с собой накануне моего рождения прямо в нашей крохотной гостиной, воспользовавшись лишь ремнем и люстрой. Когда посреди дня, идя в школу, наблюдала за неукоенными душами, пытающимися найти свое место и еще не понимающих, что теперь их место здесь — там, где им было суждено умереть. Девочку Фэй, что тоже свела счеты с жизнью в подсобке, куда меня однажды затолкали другие девчонки, потому что я отличалась. Сколько же мертвых я за всю свою жизнь повидала…       Никто никогда не верил в это. Я отлично помню мамины истерики, побои, крики и походы к психотерапевту. Помню бесконечное количество таблеток, которые она заставляла меня пить и при этом наблюдала за тем, чтобы я их не выплюнула. Помню, как мы ни раз ссорились и отнюдь не из-за моего дара, а потому что она продолжала видеть отца во мне. Прошло уже столько лет, я давным-давно уехала из дома, но… мы так и не стали настоящей семьей. Она для меня — всплывающий из недр сознания кадр, кричащий о том, что я ошибка и тянущий руки к ремню. Я для нее… больное воспоминание, встреча с которым длится пару дней, пока снова не просыпается злость и желание выместить все, что разрывает изнутри. Мы друг другу чужие. И вряд ли сумеем примириться так, как положено семье, хоть я и хочу верить в иное даже несмотря на то, что покрытое шрамами и травмами детство и юность — итог наших с матерью отношений.       Если бы я только не игнорировала Лео с самого начала. Только если бы знала, что он навсегда изменит меня и всю мою жизнь. Абсолютно все, к чему я привыкла, что я считала правильным и на что старалась закрывать глаза, дабы больше не попадать в проблемы. Тогда у нас бы было гораздо больше времени для того, чтобы быть вместе. Попытаться понять — как сделать так, чтобы оставить его подле себя и никогда больше не отпускать. Почувствовать его. Прикоснуться. Обнять. Запечатлеть не только на книжных страницах, как я сделала это уже после его ухода, сохранить его не только в собственной памяти или на фото, что отдала мне когда-то Фиби и что до сих пор покоится в сумке, как еще одно воспоминание. Я столько раз гадала, как оживить того, кого нет, столько раз молилась — что мне совсем не свойственно — и просила подарить мне шанс встретить Лео снова, что не удается сосчитать.       Но мир, как оказалось, действительно слышит. Хоть и не с первой попытки.       Его тоже зовут Лео. Не Коуэлл, чью фамилию я никогда не забуду. Лео Коле́, что почти созвучно с прежним. У него то же лицо с прямыми, но нежными линиями, те же глаза, похожие на разбивающееся об песок море, тот же голос, что пробуждает монохром разноцветных воспоминаний. Этот Лео — не тот, кто прожил со мной год будучи призраком. Он живой, дышит, его прикосновения реальны и ощутимы, а сердечный ритм каждый раз сбивается, стоит коснуться ухом груди и уловить биение. У него есть семья во Франции, откуда он сам родом: отец, мать и младшая сестренка Валери, которая в следующем году уже должна пойти в среднюю школу. Лео студент, ему двадцать четыре и он прекрасно играет на гитаре. А еще — что кажется таким правильным — всегда поправляет мой французский, когда я работаю с теми или иными статьями по просьбе Мириам, ведь им все так же не хватает людей, а мне — банального опыта с языком. И рядом с этим Лео я почти счастлива.       Почти — потому что все еще сравниваю, вспоминаю и накладываю его образ на того, кто оставил свой неизгладимый отпечаток на моем сердце, сделав из меня ту, кем я являюсь сейчас.       Это Рождество — первое, которое мы встречаем вместе. Впервые, как пара, а не просто люди, встретившиеся посреди улицы, будучи незнакомцами. Наши медленные шаги друг другу — вынужденная необходимость, ведь, согласитесь, довольно странно повстречать в один прекрасный день девушку, что знает твое имя и видит в тебе совсем другого. Ту, у которой почему-то на одном из пальцев набито твое имя, кто едва ли не плачет, когда ты просто касаешься её руки и кто постоянно смотрит в глаза, не веря происходящему.       Лео говорил, что ему с самого начала все это показалось чем-то… знакомым. Словно мы когда-то виделись, но он упорно не помнит, где именно. Что наше общение приносит ему какое-то душевное успокоение и умиротворение, а появившиеся спустя время чувства настолько сильны, что он не понимает, как можно любить вот так — сильно, до потери витающих в голове мыслей, до жара в груди и бесконечно желания быть рядом каждую проведенную вместе секунду. Я ему верю — безоговорочно, ведь сама ощущала и ощущаю тоже самое. А еще верю, что частичка того Лео, которого я однажды потеряла, чтобы вновь обрести, живет где-то глубоко в этом Лео.       Он все такой же. Добрый, улыбчивый, смешливый. Всегда говорит правильные и нужные вещи, слушает и самое главное слышит. Я словно оживаю в его руках, плавлюсь от банального взгляда, что всегда приправлен нежностью, невыносимо тоскую, когда мы порознь и не хочу расставаться, когда вместе. Все так же, как и тогда. Местами нереально, порой больно, особенно, когда закрываю глаза и встречаюсь во сне с прежним Лео, а иногда… так, как я и представляла. Наша жизнь идет своим чередом. Она наполнена калейдоскопом чувств, что день ото дня становятся все ярче. И Лео по-прежнему заставляет меня двигаться дальше, несмотря ни на что.       — Ты не замерзла? — он касается ладонью моего лица, и я поднимаю глаза выше, выплывая тем самым из плена собственных мыслей. Снег все также кружит вокруг в несправедливом, медленном и чудесном танце, приземляясь на кожу и тая. Я улыбаюсь. — Может, пойдем домой? Я сделаю какао, включим какой-нибудь фильм.       — Поцелуй меня, — тихо прошу в ответ и знаю, что он не откажет. Чуть обветренные, прохладные, с привкусом морозной мяты губы касаются моих — таких же обветренных, но при этом дрожащих. Мягко, с придыханием. Под мотив воющего ветра, моего сердца, что начинает биться быстрее, под доносящуюся из чужих окон мелодию Happy New Year группы ABBA.       Я прикрываю глаза. Обвиваю руками его шею, притягивая еще ближе, путь и приходится встать на носочки, и чувствую, как внутри разливается обжигающее тепло. Это все так правильно и так нужно. Так, как я давным-давно мечтала, лежа в темной комнате в доме у моря и представляя этот момент особенно остро — до выступающих слез и хриплого всхлипа, что приходилось зажимать рукой. До того, что мир, наполненный разными звуками, запахами, чувствами сливается одно целое и затихает под ритм наших сердец и дыхания. Становится живым.       — Я тебя люблю, — таким же тихим шепотом в губы. Лео не отстраняется — я чувствую, как он улыбается, а после беспрепятственно подхватывает меня на руки. Я смеюсь. Снег под подошвой его ботинок хрустит. — До салюта еще пару минут. Давай останемся. Мы же собирались посмотреть.       — Не хочу. Плевать на этот салют.       — Но…       — Айви, — он останавливается прямо на пороге и серьезно заглядывает мне в глаза, — обещаю, в следующем году мы обязательно его посмотрим. Я даже не поленюсь сам купить этот чертов салют и изучить инструкцию, чтобы мы смогли его запустить. Но не сейчас. Пожалуйста.       В глазах Лео — целый спектр различных эмоций. Кружится, переливается в свете фонарей, теплом мажет по моему лицу и заставляет рвано выдохнуть, вновь скрывая лицо за теплым паром. Я покрепче цепляюсь за его шею, и рвущаяся на лицо улыбка подталкивает Лео дальше — вверх по ступеням, пересекая лестничным пролет, почтовые ящики и чужие двери, чтобы в конечном итоге остановиться перед одной — ярко красной, глянцевой и едва передающей очертания наших фигур. Лео пытается отыскать ключи в кармане пуховика, все еще держа меня на руках, и это так забавно. Я вытягиваю собственные и прошу опустить меня на землю, но он упрямо качает головой. Пару секунд уходит на то, чтобы открыть дверь. Интересно, как мы выглядим со стороны? Наверняка нелепо.       Он не включает свет и останавливается посреди порога, поднимая голову выше — туда, где висит веточка омелы. Я изгибаю бровь и касаюсь наконец ногами пола.       — Что? Я повесил её перед нашим уходом в ресторан. Подумал, будет очень символично и романтично. Ты же не откажешься меня целовать? Иначе мое сердце будет разбито.       — Боже, это так на тебя похоже! — смеюсь я. Лео остается все таким же серьезным, пусть под радужкой и искрятся смешинки. — Мы пропускаем салют именно по этой причине?       — Отчасти. Я планировал поцеловать тебя под омелой после, но… похоже, не только я полон сюрпризов. Хотя это было понятно с самого начала нашей встречи. Чему я удивляюсь?       — Невыносимый.       — Потому мы и вместе. Или ты уже успела пожалеть об этом?       — Ни секунды.       — Тогда я хочу свою награду за это.       Я тянусь к нему первой. Дальше — все как в тумане. Его губы снова и снова находят мои, пальто неряшливо спадает вниз, ботинки летят в сторону. В темноте ни черта не разобрать, но дыхание Лео, опаляющее лицо, пальцы, скользящие вдоль кожи, цепляющиеся за локоны волос, притягивающие ближе — настолько, насколько это вообще возможно — и влекущие за собой, запах, исходящий от его тела, осязаемое и выжигающее под кожным покровом тепло — все это смешивается и бесконтрольным импульсом бьется внутри. Мы чудом не падаем в гостиной, задевая дверной косяк. Где-то слышится мяуканье Мисси. Огоньки гирлянд, струящиеся по стенам и мебели от горящей искусственной ёлки, бьют по закрытым глазам. Воздух пропитан различными ароматами: цитрус, корица, мои духи и то, как пахнет сам Лео.       Он выдыхает. Рука, что все еще зарыта в моих волосах, осторожно соскальзывает к лицу. Подушечки невесомо очерчивают кожу. Приятно.       — Прости. Просто такое ощущение, будто я все никак не могу насытиться наши прикосновениями. Словно… тысячу лет не делал этого, но желал все то время, пока жил без тебя, — проговаривает он и упирается лбом в мой. — Знаешь, иногда ловлю себя на мысли, что… будто родился для того, чтобы встретить тебя. Могу ли я так думать?       Сердце в груди падает куда-то вниз. Я замираю. Не дышу и не могу даже попытаться вдохнуть, погружаясь в пучину знакомых воспоминаний. Словно я снова там, в доме, и Лео, что вместо того, чтобы говорить эти слова будучи мертвым, теперь живой. Нависает надо мной, крепко держит в своих руках и смотрит точно также, как и тогда — с четким осознанием, принятием и твердой уверенностью в том, о чем говорит. Глаза начинает жечь, внутри все дрожит, роится, переворачивается. Пусть он не тот, пусть он не помнит, пусть… все это — моя разыгравшаяся фантазия, но я знаю, знаю наверняка — мой Лео здесь. Внутри нас обоих. Таких глупых совпадений просто не бывает.       Все, что я могу — лишь согласно кивнуть, давая понять, что считаю точно также. Вряд ли получится издать хоть звук — слишком не верю в реальность, слишком сомневаюсь в том, что не сплю. Боюсь нарушить столь светлое и волшебное мгновение, как и боюсь того, как легко оно способно ускользнуть. Я не хочу снова просыпаться там, где руины наших счастливых мгновений продолжают всплывать под закрытыми веками. Не хочу возвращаться в реальность, где нет Лео.       Ноги подкашиваются, дрожат, наварят подвести в координации, но обнимающие меня руки не позволяют упасть. Желание расплакаться дерет горло. Дерет внутренности, перемешивает чувства, возвращает обратно к тому, по чему я так скучала — ощущению, будто я снова жива. Что мы оба в нашем нерушимом и тихом мире, в компании друг друга, кошки, родных стен. Что наше расставание — лишь краткий миг, который нужно было пережить, чтобы снова обрести друг друга.       Все не зря. Все когда-то должно было прийти именно к этой точке, заставляя боль, сомнения, страхи и все-все-все плохое навеки затихнуть. Позволить наконец отринуть прошлое ради этого самого момента.       — Знаешь, я…       — Не говори.       — Нет, — он упрямо качает головой. — Дай мне сказать, ладно? Я чувствую, что должен. Должен сказать, об этом прямо сейчас, потому что потом уже не решусь, — тихий вздох отдается жаром прямо в мои губы. — Я тебя люблю. И я так счастлив, Айви. Так счастлив рядом с тобой. Счастлив слышать, как бьется твое сердце, касаться, смотреть, как ты улыбаешься. Знать, что где-то на этой земле есть то, что позволяет ощущать себя настолько живым и готовым к порой импульсивным, не до конца обдуманным, но двигающим к этому свершениям. И я верю, что это судьба. Мы встретились не просто так, всему всегда есть причина. И я не знаю как, не знаю почему, но уверен — не было, нет и не будет ничего сильнее того, что я к тебе чувствую. Ты здесь, со мной. И это также правильно, как дышать. Как вставать и просыпаться по утрам, как жить и не сожалеть о том, что мог сделать что-либо неправильное. Все мои действия в конечном итоге привели меня к тебе, и единственное, о чем я действительно сожалею — так это о том, что не встретил тебя раньше.       Встретил, — подает голос подсознание. — Просто не здесь. При других обстоятельствах, о которых никогда не узнаешь.       Я опускаю голову, упорно сдерживаясь от того, чтобы не разрыдаться. Не получается — слезы горячим потоком обжигают кожу, катятся вниз и заставляют картинку размываться. Судорожный вдох — Лео как можно крепче притягивает меня к себе, позволяя выплеснуть клубок спутанных, но четких в ощущении эмоций, что я так давно держала, прямо в широкую грудь. Почти привычно и почти — без прикрас — легко, словно все наконец встало на свои места. Что мир — как и говорила тогда шаманка — слышит. И я наконец дома.       Потому что дом — это не место, а чувство, когда человек открывает двери в свое сердце и позволяет войти внутрь, чтобы согреться от жалящего холода.       Взгляд неосознанно падает на собственное запястье — рука осторожно проходится по джемперу, поглаживая кожу пусть и через ткань — и находит ленту, что до сих пор остается моим негласным талисманом.       — Я верю, Лео. И я тоже очень-очень счастлива. Настолько, что не находится слов. Спасибо за то, что ты здесь. Без тебя ничего из ныне пройденного не имеет никакого значения.       За окном раздается грохот салюта. В моей голове — бесконечное «люблю-люблю-люблю». Лео перехватывает мою руку, сжимая её в своей, а затем оставляет легкий поцелуй на кончике моего носа и тянется прямиком к губам. Соленая влага в этот раз не приносит горечи — он целует меня так, как мне того хочется.       И я отвечаю — так, как хочется ему. Потому что знаю — будь он Лео из прошлого или Лео из настоящего, он все еще тот самый Лео, которого я по-прежнему люблю. Лю-б-лю — биением беспокойного сердца, в такт хлопков разноцветных в небе огней и мотивом рождественских песен, что прозвучат еще не раз за эти долгие годы, что ждут впереди.       Лю-б-лю.