Часть 1

Склянка разбивается, и пятно розовое, сладостно-блевотной консистенции, впивается в ковёр, оседает на белом ворсе, переплетается атомами и молекулами, частицами и корпускулами. Он старается не дышать, до того сладостен запах. Её бледная рука дрожит белым лебяжьим крылом, а в глазах немой протест, немой укор, немое согласие. Она тоже не дышит. Солнце последними лучами скользит по комнате, не задерживается, вылетает сквозь окна и узлы на сердце. Солнце красит комнату в жёлтое и оранжевое, и розовый дымок поднимается вверх и она вцепляется своей рукой в тонкую, как спичка, шею. Мир бежит, летит со всех ног, разбивается, а они стоят. На её шеи следы синяков, а сердца у неё нет, не то бы давно вырвала, светила для всех, освещала последнюю дорогу, пока сердце бы не лопнуло сосудистым мешком, не село чем-то скольким и холодным на пальцах. Они бы слетались к ней, как к дешёвой проститутке из переулка, пахшей выщербленными стенами, пылью и пеплом. Всё пахнет пеплом, лишь он знает как сгореть до тела. Мальчик, в волосах которого солнце ещё задержалось, задумчиво перебирает пряди, жёсткие как проволока или рудит, смотрит с усмешкой и болью. Запах духов, конфетка на языке, перебивает привычный запах пепла под ногтями мальчика любящего огонь. Он улыбается, так и не выпрыгнувший из окна. Он улыбается и больше не делает ничего. Этого достаточно. — Ты убил меня. — Вы меня не осудите. Он Дьявол, из самой Бездны выполз, из пустого ада, цеплялся зубами за гранит и гравий, так и вышел на запах роз, что украшают дорогу в ад. Он Бог, она сама его короновала, сама вознесла на колесо эволюции, вцепилась в плечи, поддавалась вперёд губами и телом. Он всё. — Сколько их было? — Тринадцать. Тринадцать девушек он запечатлил в картинах и песнях. Не в духах. Духи она разбила. Теперь не дышит. Мама била по рукам за странные рисунки. Так и повелось. Он увлекался, его били по рукам, он убивал. Нет. Сначала воровал их образы, а потом убивал их внутри себя, мучил, истязал, колесовал. Отблески теней его сознание, глюк в игре, вечное испорченное изображение. Дени-ночи. Дени-ночи. Он умел изображать нечто скрытое и недоступное, извращённое в своём величии. Он убийца. Любовь разбивает духи. Их тринадцать. Он собрал свое радужную призму. Но не духи. — Вы словно Ангел. — Ангелы не летают. А он Дьявольское искушение. А он Божье благословение. Кому под силу сойти с креста? Ему, спутанному кому, тератоме, кости поперёк горла эволюции. Абсолютно черному телу. Солнце скользит по губам, в её горле прорастают розы. Она не дышит. — Вы похожи на Солнце. — Вы душили меня у нерукотворного Креста. Он душил её на кладбище её надежд. Он убил её. Она Солнце. Она призма. Она Совершенная цель. Кому по силу сойти с креста, после обвинения в убийстве. Не Дьяволу. Не Богу. Человеку. Он кожу ненавидит до выблеванных кусков и оскаленных зубов. Кожа ремня вместо человеческого прикосновения. Пустота вместо запаха. — Я люблю Вас. — Любовь разбивает духи. Она наступает на пятно розовых душ. Она подходит ближе и тянет руки, он не дышит. — Я не сужу. — Я знаю. Ты ко мне вернёшься, точно. Убийца желает тепла этих рук. Убийца непорочно несёт свои грехи нерукотворным крестом. Убийце остались лужи с Солнцем на мёртвом асфальте и кусочки пробитого неба. День и ночь. Днями-ночами. На Солнце набежали тучи. В его руках бьётся нежное солнце. — Я разорву вас на части. Я оболью Вас своими духами у нерукотворного креста. Он стоит, позволяя ей говорить эти слова. Она запускает свою колыбель, звёздочки ходят по кругу, перед глазами, под глазами. Он не дышит. Сердце не бьётся. Кануло в бездну желанное Солнце. Солнце прячется за домами и тучами, она шагает порывисто, летает в пространстве. Мерзкая склянка с разбитыми ею духами бьётся-бьётся-бьётся. — Давай. Какой смысл быть Богом, если твой аромат никто не оценит. Последний, блеклая копия, луч солнца, проходит по мёртвому сердцу, вырванному из его груди. Последний, блеклая копия, луч, скользит по ещё не сожжённой книге. На кожаной обложки выведено «Парфюмер. История одного убийцы.» Божий сын оставляет свой крест