язвы на языке

дайнслейф кажется сгнившим. буквально — его тело насквозь пропитано проклятьем, сочится скверной и гноем. он, как ядовидое растение, поблёскивает ядрёно-синим, предупреждая всё живое — не бери в рот, не прикасайся. паймон никогда не берёт в рот ничего странного. дайнслейфа ей даже жалко. — на тебя даже голодные волки не позарятся, — и она гладит его по чёрной щеке своей мелкой ладошкой, скорбно выгибает брови. бедный, бедный дайнслейф, есть ли предел его наказанию? он отклоняется от руки, хмурится, поджимая губы — бледные и холодные, как у смерти. от паймон смердит божественностью и тому присущим высокомерием. какой бы ничтожно маленькой, тощей и слабой ни была — она всё ещё божество. дайнслейф кашляет, извиняясь за резкость, — но она всё ещё его подруга — прикрывает рот кулаком. паймон не воспринимает это как неприязнь, теряя дикие нотки во взгляде и голосе, рассыпается в искренней жалости. — прости меня, я совсем не хотела тебя обидеть, — и на этот раз он позволяет ей обнять себя за голову, — ты просто объективно несъедобный, невкусный, вот представляю на языке от тебя кусочек и блевать хочется. но знаешь, я тебя, дайн, ещё не слишком сильно люблю, чтобы съесть, но однажды... если ты проживёшь подольше, если мы останемся друзьями, я обещаю, что не оставлю тебя гнить. и паймон откровенна в этой клятве. она не пропустит желчь за зубы, отмучается отравлением, но проглотит дайна со рвотой. это должно заставить его тревожно перевести плечами, но он только вздыхает, едва касаясь хрупкой ладони. — спасибо, паймон.