Часть 1

Марат в хорошем настроении и совершенно этого не скрывает. Он хитро улыбается во все зубы и протягивает Айгуль жвачку. Наблюдает, как она приподнимает бровь, но весёлый взгляд выдаёт её целиком: ей ведь нравится. — У меня уже целый склад, — однако жвачку забирает и прячет в свой портфель, который отставляет подальше. — А ты продавай, — он щурится от солнечных лучей, но взгляда от неё не отводит. Наоборот. При таком свете её глаза, обычно строгие и темные, блестят не хуже его собственных. Но у него-то причина есть, влюбился, вот и светится как дурак. А она-то чего, разве что солнце голову напекло. — Ага, — хмыкает Айгуль, отводя взгляд. — Устрою подпольный магазин. Будут покупать приходить те, у кого ты их отнял. Она смеётся, и Марат теряет нить разговора. Он ёрзает на траве, залезает в свой карман, невпопад отвечает что-то про «круговорот жвачек в природе», но диалог не продолжает, а только протягивает ей зажатую ладонь. — Угадай, что на этот раз? — Значок ВЛКСМ, очевидно, — иронично отвечает Айгуль, раскрывая его ладонь и забирая из неё ещё одну жвачку. — Будем считать, что почти угадала. — Третьей попытки не будет, — последнюю жвачку он вкладывает ей в руку вдобавок ко второй, но она хитро наблюдает за ним и молчит. Видно, ждёт. — Да всё-всё, — тот поднимает открытые ладони, показывая, что больше ничего нет, — одну себе забрал, не всё же жертвовать во благо будущего магазина. Айгуль качает головой, и это должно выглядеть укоризненно, но улыбку не удаётся спрятать даже за волосами, спадающими на лицо, когда она снова убирает жвачки в портфель и поправляет юбку. Марату нравится вести себя так, чтобы она улыбалась. И особенно нравится, что ему для этого достаточно быть собой. Он совершенно уверен, что ещё пару дней — и он перестанет по-идиотски улыбаться во весь рот, но пока что не получается, да и не особо хочется прекращать. Они сидят на небольшом склоне неподалёку от города, ниже — тропинка в сторону новостроек, минут двадцать пройти — и он доведёт её до дома, но это будет позже, а сейчас у них ещё много времени. Марат считает, что со стороны он выглядит самоуверенно, а как же ещё, но на самом деле понимает, что нерешительность видна невооружённым глазом. И всё-таки решается. Как и в прошлый раз, как и в позапрошлый, как и в подъезде, и в школе, и даже просто когда-то давно на улице, на виду у всех. — Иди сюда, — произносит он на выдохе, но всего лишь осторожно касается губами её щеки. Так же, как в самый первый раз. Слегка трётся кончиком носа о щёку и снова расплывается в улыбке, но не отстраняется, ощущая мягкое ответное движение. Дыхание немного сбивается. — Поцелуй меня, — просит он полушёпотом, а кончики пальцев скользят по её скуле, мягко поворачивая к себе. — Я… — она на секунду теряется и отводит взгляд, но Марат, заметив смущение, целует сам. В который раз осторожно. Он знает, что ей это нравится не меньше, чем ему, но проходит несколько минут, прежде чем он позволяет себе притянуть её ближе и целовать настойчивее. Черт его знает, сможет ли он когда-нибудь описать свои ощущения. В моменте он не задумывается о том, чтобы придать им словесную форму, а после, когда вспоминает их дома… идёт на улицу трясти мелких, чтобы добыть новые жвачки. И надо же, ни разу не было чтобы не добыл. *** Зацелованная, с озорным румянцем и ещё более выразительным блеском глаз, она буквально вынуждает его не отводить взгляда. Марат в курсе, что выглядит как влюбленный идиот, но что поделать, он выглядит так с самого первого своего визита на порог её дома — и ничего, она всё ещё рядом, сидит, смущённо перебирает травинки. И иногда незаметно губы облизывает — пересохли. Эта мысль его почему-то радует и даже немного тешит самолюбие. — Ты прекратишь улыбаться когда-нибудь? — смеётся Айгуль, вкладывая в его руку свою, когда он протягивает ладонь, и Марат тут же картинно хмурит брови: — Есть прекратить улыбаться! Она опять тихо смеётся. Он ловит каждое мгновение, но не до конца понимает, почему. Влюбленные, конечно, идиоты, но чтобы настолько, — это новость. Ему хочется разговаривать с ней без конца, хотя их разговоры больше похожи на монолог, где он рассказывает пацанские истории, а она напоминает, сколько всяких законов они в этих историях нарушают. А потом все равно смеётся и продолжает исподтишка наблюдать за ним, когда думает, что он не видит. А он видит! Замечал пару раз её взгляд, хитрый и немного испытующий. Как будто она каждый раз спрашивает себя: «А ему вообще можно верить?» А потом всё равно берет за руку и идёт туда, куда он ведёт. Вот только в последнее время они перестали куда-либо ходить. Но Марату и здесь очень хорошо, к тому же никто не может отвлечь их от разговора. А темы всегда находятся сами, они даже на полном серьёзе обсуждают, нужно ли профессионально учиться музыке. Он уверен, что это полная ерунда, но когда она соглашается впервые сыграть для него, он обещает, что «заткнулся раз и навсегда» и любуется молча. Закат наступает слишком скоро, но Марат, как всегда, игнорирует его так долго, как только возможно. Они наблюдают за краснеющим небом, лёжа на тёплой земле, и травинки, хоть и очень тонкие, мешают обзору, так что он вырывает несколько пучков между их лицами и выбрасывает в сторону. — Вредитель! — восклицает Айгуль. — Росла себе трава, никого не трогала, никому не мешала, а её взяли и бесцеремонно… — Мешала, — перебивает он и целует снова. Он уже давно сбился бы со счёта, какой это поцелуй за сегодня, если бы надумал их считать, но при этом он по-особенному запоминает каждый. Очень тщательно запоминает. Не понимает, почему и для чего, но принимает тот факт, что они откладываются в его памяти на всю оставшуюся жизнь. — А если бы я лежала чуть дальше, ты бы вообще всю её вырвал? — спрашивает она в паузе между касаниями губ, и Марат хмыкает, зная, что формулировать ответ и не нужно. Если бы потребовалось — вырвал бы с корнем. *** Сгустившиеся сумерки больше не создают романтичной обстановки, напротив, она становится мрачной. Марат гладит Айгуль по волосам, изредка касаясь её щек, проводит пальцами вниз, к скулам, но останавливается возле губ, не смея прикоснуться к нежной коже руками. А потом — снова к волосам. И так долго. Очень, очень долго. Айгуль молчит. Она всегда становится молчаливой и задумчивой к вечеру, Марат знает это, хоть провел с ней не так много дней, но он не нарушает тишины, ему хорошо и так, рядом с ней. Он пытается вспомнить всё, что они обсудили за день, но воспоминания расплываются, потому что разговоров было слишком много, и теперь они смешались воедино. Он улыбается. Если бы можно было провести так всю жизнь, он бы и не подумал подниматься с этого места. Он бы только разговаривал с ней, смеялся, шутил свои шуточки и смотрел в её глаза как можно дольше. — Марат! — раздается издалека. Вначале можно подумать, что ему это кажется, но через минуту голос становится отчётливее, и его становится сложнее игнорировать. Это почему-то не раздражает, а тревожит, и в груди появляется неприятное тянущее ощущение. — Тебе пора, — произносит Айгуль очень тихо, и Марат поворачивается к ней со своей фирменной улыбкой, но она почему-то не улыбается. Она не улыбается ему. — Не «тебе», а нам. За тобой ещё прощальный поцелуй, между прочим, за то, что днём постеснялась, — произносит он уверенно и приподнимается с земли, чтобы сесть, отряхнуться и протянуть ей руку. Айгуль к его руке не прикасается, но тоже садится, снова поправляя немного сбившуюся юбку. И смотрит молча, спокойно и внимательно. Но в почти ночных сумерках её глаза больше не блестят так задорно, как днём. Они тёмные. — Ты чего? — уже не улыбается Марат, но, не получив ответа, оборачивается к фигуре брата, приближающегося к нему и продолжающего звать его по имени. — Маратик, пойдем домой, — Вова подходит совсем близко и протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, но Марат снова переводит взгляд на Айгуль. — Иди, Марат, — говорит она и улыбается ему едва заметно. — Ты же знаешь, я не пойду. — Вставай, я провожу тебя. Мы проводим, — он опять пытается улыбнуться, но тревога, которая до этого лишь клубочилась в груди невнятным комком, теперь разливается по всему телу, пробегая дрожью до кончиков пальцев. Пальцев, которыми он только что прикасался к её щеке и был самым счастливым в мире. Марат точно знает, что ему нельзя отводить от неё взгляд. Он не понимает, почему ему так жутко, он даже не ощущает подступающей дрожи, не замечает, как брат зовёт его снова. Но когда Вова силой хватает его за шею и поворачивает к себе, он вынужден посмотреть на него. — Пойдём домой. Марат замирает на мгновение. Смотрит в глаза брата: темные, глубокие, в которых отражается… то ли боль, то ли терпение, то ли чёрт знает что, ему не разобрать. На несколько секунд останавливается даже дыхание, и Марат уже знает, что с ним происходит: он не понять хочет. Он хочет никогда не понимать. Никогда ничего не понимать. — Ну нет, — он с нервной усмешкой качает головой, но это быстро превращается в пугающую гримасу. Внезапно хватка на шее, довольно мягкая, кажется слишком неприятной, и он резко уворачивается, чтобы брат перестал его держать, и едва ли не рычит: — Пусти! Но Вова и не держит. Попытка вырваться оказывается успешной, брат даже отходит от него на несколько шагов. Марат оборачивается в сторону. Айгуль рядом нет. Нет ни её, ни её портфеля, ни следов её пребывания на траве. Нет ничего. Совсем ничего. — Ну нет… — повторяет Марат невпопад и пошатывается, в одну секунду внезапно ощутив бессилие, словно он не может пошевелить даже пальцем. — Пойдём домой, слышишь, — повторяет Вова в очередной раз, снова делая шаг к нему и касаясь его плеча, и Марат хочет вырваться, но, поднявшись на ноги, замирает как обледеневший. В нескольких метрах от места, на котором они провели весь день, смеялись и целовались до самого вечера, стоит прямоугольный памятник. Под ним груда земли с венками. Марат на ватных ногах, шатаясь на каждом шагу, подходит ближе. Её фотография. Ее румяные щёки, её глаза, её улыбка, её школьная форма с белым фартуком. Он оступается, но сзади Вова придерживает, не давая упасть. Воспоминания накатывают гигантской лавиной, разрывая сердце с каждой секундой всё безжалостнее и яростнее. Страшная новость, морг, похороны, прощание, горсть земли… — Был… крест… был крест, — бормочет он Вове, — а теперь камень этот идиотский… крест где? Он был… Неразборчиво продолжая произносить полушепотом обрывистые фразы, Марат, несмотря на душащее чувство в горле, слышит ответ: — Больше года прошло, Маратик, — спокойно отвечает тот, удерживая его за плечи и уводя со склона, — земля просела как надо, вот и сменили на памятник, так полагается, понимаешь? Пойдём, отец дома ждет, сказал, ужинать не станет. Пойдём. Марат не отвечает. Он задыхается, сжимает зубы, зажмуривается так сильно, как только может. А когда открывает глаза, случайно замечает под ногами три валяющихся жвачки в низкой траве. Он ведь принес ей. Она ведь взяла их, она была самой счастливой в этот момент, почему она их даже не попробовала?.. Может быть, она попробует завтра. Нужно только принести новые. Он внезапно веселеет и обещает себе, что принесет ей другие, с новым вкусом, и тогда она попробует сразу, прямо при нём, а не станет прятать их в портфель. Обязательно попробует. Главное сегодня пойти домой, поужинать с отцом, а завтра после школы прийти снова. Прийти сюда с ней вдвоём. И у них снова будет очень много времени.