Часть 1

Тишина обрушивалась внезапно и неизменно. Куда бы она не заходила, молчание окружающих преследовало ее неотрывно, так уж было заведено. И она знала это, моментально съеживаясь и непроизвольно сжимая плечи, словно смятая крепкой рукой бумажная вырезка. Одинаковые глаза, десятки, сотни, провожали ее силуэт, крадущийся с подносом в проходе, забивающийся в угол спортзала, ютящийся за полками в оружейной. Она беспеременно закусывала пухлую нижнюю губу, стараясь отвернуться от этих взглядов, но глаза брали ее в окружение, отказываясь отпустить уже вычлененную из общей массы цель. Они смотрели на нее с тем выражением, которое она не любила и которого до чертиков боялась. В них не было угрозы, ненависти, безумия, и даже насмешки. Она отдала бы все на свете, чтобы увидеть в куче карих кружков хотя бы это, потому что они смотрели с этими чувствами друг на друга. Но никогда на нее. Взоры, облепляющие Маджо не бывали даже равнодушными. Это были глаза, полные неподдельного вдумчивого внимания. Они изучали. Ждали. Исследовали каждый миллиметр ее жалкой несовершенной физической формы, будто отщипывали по кусочку, чтобы выложить на чашку Петри и рассмотреть под микроскопом. Каждый из них смотрел на нее так, словно сам факт ее существования заставлял их свершать мыслительный подвиг, принимать вызов в размышлении природы вещей. Они изучали ее бесперерывно, но не принимали никаких попыток исследовать. Просто наблюдали и делали одним им ведомые выводы. И это пугало ее больше всего. Она не знала, к каким выводам они придут в конце этой коллективной, как в улье, работы. Неопределенность своего положения сводила ее с ума. Вздохнув, Маджо вошла в столовую, втащив за собой тяжелый шлейф гробовой тишины. Цезарь пнул Икара под столом, когда тот открыл рот, чтобы вновь выдать какую-то глупость, и тот моментально слился с общей массой клонов, повернувшихся к вошедшей. Пинок не был призван заставить балабола оглянуться, скорее, Цезарь хотел, чтобы он просто перестал создавать шумовой фон, но появление сестры как-то само собой совпало во времени. Сестры. Цезарь едва сощурился, крошечный миллиметр сузил разрез глаз, этого не заметил бы никто сторонний, и сложил ладони под носом, уткнувшись подбородком в так удачно сложившуюся ступенечку между большими пальцами и остальной кистью. Он прекрасно знал, что остальные, с большой долей вероятности, думают о том же, о чем и он. И это побуждало его обсуждать. Ночами, в своем блоке, когда в тишине раздавались голоса, полные неуверенных интонаций и философствования. Она пробежала к стойке выдачи. Старалась идти, разумеется, но торопилась, отчего быстро, как ножницами, шевелила своими тонкими ногами с крепкими бедрами. Как и все они, когда тайно и быстро старались проникнуть на базы бидонов. Махнула руками, поднимая поднос и дернула краешком полных смуглых губ. Такой знакомый мимический жест, характерный для каждого первого, сидящего в кафетерии. Ее глаза взметнулись на толпу, как две испуганные голубые птички, и тут же юркнули вниз, обратно в частокол густых черных ресниц. Это казалось даже забавным: сбитая кодировка генома дала ей эту васильковую синеву вместо привычной каменной бронзы, и именно эта мелочь так отчетливо вызывала у Цезаря слом сознания. Ничто в ее виде не заставляло его так отчетливо ощущать их разность, как эти глаза. А за ними приходил остальной опоздавший состав различий. Маджо была женщиной, и это было... Обычно? В армии Республики и до нее были женщины - генералы-джедаи, лекари, стратеги-аналитики. Но никто из них не вызывал в мыслях клонов такую смуту, как эта девчнока. Все те женщины находились где-то там, вдали, они появлялись, как соратницы, на поле боя, но клоны не делили с ними ту жизнь, в которой все было иначе - жизнь вне сражения. Казарменный уклад. А Маджо всегда жила здесь. Маджо вставала с ними утром, она тренировалась с ними днем, она чистила земляные орехи к ужину вечером, разделяя повинности взвода. Она была здесь, по настоящему среди прочих, она была похожа на них, это сходство, невероятное до невозможности, не выходило смахнуть в сторону, они делили одну кровь, одного отца. Она была зеркалом каждого из мужчин, но ее черты были неуловимо мягче, так несущественно сглажены, словно ее рисовали карандашом чуть острее и тоньше, чем остальных. Она была женщиной, но будто не настоящей. Как брат, застрявший в цифровом камуфляже. И именно это было странно. А все из-за этих глаз. Маджо уселась за дальний стол: ее спина, плечистая, но ниспадающая в крепкий торс, как у всех, будь оно неладно, остальных, нервно дергалась, пока она пыталась быстрее поесть, чтобы снова сбежать, скрыться от глаз. Он знал, что ей не нравится общее внимание, но ничего не мог поделать ни с ним, ни с собой. Она была женщиной, в конце-то концов. Женщиной с их лицом. Тревожно, если вдуматься. Она выползла из-за столешницы через семь минут, схватила поднос и привычно избавилась от него в предусмотренном месте, тяжелой походкой, знакомой до мурашек по хребту, покидая зал. Он поднялся. Икар сделал то же. Они были братьями, им не нужно было смотреть друг на друга, чтобы знать. Цезарь двинулся вперед естественно, уводя за собой, как звенья тяжелой цепи брата и остальных, кто так же, пронизанные одной мыслью, не смогли оторваться от общего замысла. Маджо шла впереди. Ее волосы, коротко стриженные, смешивали ее с другими, фигура в доспехе была идентична сотням тысяч, но они шли за ней, зная, что не могут обознаться. Потому что она была сестрой. Перед глазами клона снова вспыхнули две синицы глаз. Он сощурился вновь. В казарме стояла тишина, отбой был нескоро, а кроме как спать, делать здесь было решительно нечего. Единственное место, где в это время могла оказаться Маджо - то, откуда бежали остальные, гонимые скукой. И они нашли ее там, копающуюся в своей ячейке стенного бокса. Она, естественно, заметила углубление теней вокруг себя и развернулась рывком, как делают все и всегда, когда за спиной оказывается неожиданный наблюдаетель. Жгучие голубые точки ударили наотмашь. - А, привет, - она расслабилась, пожимая плечом, явно наигранно, и неловко улыбаясь, пряча свои осколки хоттского льда в темных шубках ресниц. - Напугали, дураки. Повинуясь пульсации вороха мыслей, Цезарь опустился на корточки и впился глазами в это лицо, списанное с его собственного. Она забегала глазами по полу, пытаясь понять, как ухватить ускользающие, как сороконожки, обрывки фраз, но только чуть шевелила его губами. Он молчал. Скулы свело от напряжения, поскольку он отчаянно искал что-то другое, но не находил это, предпринимая безуспешную попытку снова, и снова, и снова, будто штурм отвесной стены сознания помог бы ему достичь логичного исхода этой вылазки. Он хотел видеть чужое и знал, что остальные, возвышающиеся над ними, желали того же так сильно, что готовы были дождаться любой мелочи. - Вы... Она подняла глаза. Они ослепляли. Они были искрами сварки, которые моментально озарили собой все пространство, открыв истинную суть вещей, высветили темные углы, выдав взгляду настоящие формы, не скрытые тенями. Цезарь впервые видел их так близко, и они не хотели этого, глаза кололи его морозом, проникая под кожу, как сотня тысяч игл бритвенного инея, погружая и тело, и душу, и помыслы в сизо-черное омертвение. Тихо и твердо, как все клоны, он произнес: - Не так уж и похожа. И клоны над ним, как один, шагнули ближе.