-

Дирижабль прибывает в засыпанный снегом Париж на несколько часов позже, чем должен: раненых на задании охотников нужно перевязать, и Роланд отдает приказ не отправляться, пока это не закончат. Гано окидывает его долгим саркастическим взглядом, на мгновение на его губах поселяется кривая ухмылка, но спорить он не начинает. Оставив Жоржа в ангаре по прибытию, Роланд быстрым шагом минует катакомбы. Рискованную тактику в бою с вампирами Гано применяет не впервые — и снова подвергает неопытных охотников опасности. Самого Роланда он не слушает — еще бы, они оба паладины, равные в своем статусе, — но просто так оставлять это Роланд больше не собирается. Он останавливается перед тяжелой резной дверью, ведущей в келью Шарля, несколько раз стучит, затем открывает. — Монсеньор, прошу прощения, что появился без предупреждения, — заходит внутрь, делает несколько шагов и склоняется в низком поклоне. — Я только с задания с отрядом Гано и хотел бы обсудить тактику, которую тот… Он выпрямляется и замирает. Слова вдруг все теряются, по спине, между лопатками, до самого затылка, заставляя волосы становиться дыбом, пробегает волна мороза. Звуки словно исчезают, стены кельи тают вокруг, и только косые лучи солнца, падающие сквозь покрытые кружевом инея витражи, остаются болезненно цветными. Роланд моргает — а потом думает, что это сон. Наверное, он задремал по дороге домой, в своей каюте в дирижабле. Возвращение в Орден, его путь через катакомбы, келья Шарля — все это ему приснилось. На самом деле он все еще летит сквозь пронизанный морозом воздух в Париж. Потому что это не может быть правдой. Не должно. Потому что Шарля в келье нет. В его постели, полностью раздетый, со связанными руками, лежит Астольфо. Роланд трясет головой — проснуться, он должен проснуться, — но реальность остается на месте. Ненормально, почти болезненно четкая, она словно проедает кожу и ледяным пламенем выжигает все внутри. Закрытые глаза Астольфо, тонкие пряди волос, завитками налипшие на вспотевший лоб, узоры, которые равнодушно рисуют на его плечах лучи низкого зимнего солнца. Роланд делает шаг вперед, чувствуя, как начинают подгибаться колени. Подчиненный в келье своего командира, связанный подросток в постели взрослого. Одежда Астольфо, аккуратно сложенная, лежит на тумбочке рядом. Тускло сверкают оставленные на самом верху серьги — Астольфо начал их носить уже после ссоры. В голове кружится, и Роланд едва заставляет себя перевести дыхание. Это не может быть правдой. Это не должно быть правдой. Он все еще не в состоянии поверить в реальность того, что видит — и в то же время до боли четко понимает: он должен унести отсюда Астольфо. Развязать руки, разбудить — он сможет? А что, если Астольфо чем-нибудь опоили, чтобы он не сопротивлялся? Роланд не видит ни синяков или царапин, ни других следов борьбы. Возможно, лучше будет вынести его на руках — просто завернув в сутану, побыстрее, пока Шарля нет. Забрать, защитить, спасти. Спрятать, вырвать из этого, а потом… …Куда он его заберет? Роланд замирает. Куда он заберет Астольфо, если во всем Ордене нет ни одного места, куда Шарль не дотянулся бы? Тот — паладин Алмаза, его слово весит куда больше, чем любого другого охотника, все, от рекрутов и рядовых до других паладинов, подчиняются его приказам. Келья перед глазами плывет. Роланд делает глубокий вдох — через силу, едва проталкивая воздух сквозь горло. Успокоиться. Он должен успокоиться и найти лучший выход. Должен быть путь, нужно только все трезво… Что, если это уже не в первый раз? Роланд вспоминает, как полтора месяца назад встретил Астольфо здесь, в этой же келье — бледного, испуганного, с мокрыми от слез глазами, — и внутри затягивается скользкий холодный узел. Сколько времени это — Роланд даже мысленно не может заставить себя произнести — продолжается? Если никто не заметил, никто не предотвратил. Если он не видел — неизвестно сколько — и не спас. Это не может быть правдой, просто не… Он изо всех сил стискивает зубы. Не важно, это все не важно, он найдет выход, попросит помощи у Оливье, Миры, кого угодно, он что-нибудь придумает. Главное — вытащить Астольфо отсюда сейчас, а дальше все можно будет решить. Роланд наклоняется, его рука почти касается бледного, ничем не спрятанного плеча. — Не буди его, — тихий, словно шелест снега, голос. Роланд замирает. Медленно поднимает взгляд. Шарль выходит из-за портьеры, наполовину прячущей дверь в углу кельи, на ходу застегивая высокий ворот халата. Его волосы влажные, витражи отражаются в бесцветных глазах. У Шарля тонкая шея, проносится в голове. Сломать ее — дело трех секунд. Эта мысль оказывается неожиданно холодной и спокойной — и это должно бы испугать, но Роланд не чувствует ничего. Шарль легко выдерживает его взгляд. В последний раз поправляет воротник, медленно подходит к кровати и садится на ее край. Наклоняется к Астольфо, мягко ведет ладонью от плеча к запястью; осторожно тянет за край веревки, и Роланд ловит себя на том, что готов выломать ему все пальцы, только бы он не смел прикасаться. — Ты смотришь на меня так, словно я похитил и изнасиловал ребенка, — голос Шарля ровный, как нетронутый снег на склонах Альп. — Однако прийти сюда и быть здесь было желанием Астольфо. Я его не принуждал. Роланд задыхается. Перед глазами белеет. — Желанием?!.. — он едва проталкивает единственное слово сквозь пересохшее горло, но Шарль даже не поднимает на него взгляд: он откладывает в сторону веревку, накрывает ладонью запястья Астольфо. — Ты считаешь его достаточно взрослым, чтобы охотиться на вампиров и возглавлять собственный отряд, неся ответственность за жизнь других людей, однако слишком маленьким, чтобы выбрать, с кем разделить ложе? — он медленно растирает сначала правое, затем левое — взгляд Роланда приковывает розовый узор следов. — Выбрать? Связанные руки Астольфо тоже выбрал?! Шарль на мгновение морщится, затем наконец поднимает взгляд. — Не кричи: разбудишь. Уверен, что хочешь, чтобы Астольфо очнулся и узнал, что ты увидел его в подобном состоянии? Подростки бывают куда более уязвимыми, подумай, что он будет чувствовать. Неужели тебе настолько все равно? — Шарль цепляет пальцами край одеяла и медленно натягивает Астольфо на плечо. — Я понимаю, что этому не учат на поле боя, но человеческая душа куда сложнее, чем астермитовый механизм, и то, что тебе кажется насилием, может на самом деле оказаться помощью. Роланд хочет возразить, но Шарль не дает ему вставить ни слова. — Мальчик до сих пор в глубине души чувствует себя беззащитным и слабым, — он поднимает руку выше, убирает со лба Астольфо налипшие пряди. — И этот страх рождает ненависть как к окружающим, так и к самому себе. Наверное, если бы он мог отомстить, мог снова сойтись в поединке с напавшими на поместье и победить, ему бы стало легче — однако все вампиры, которые там были, давно мертвы. Неважно, скольких он убьет на заданиях: рядом с чудовищами, запытавшими до смерти его семью, он навсегда останется слабым беспомощным ребенком. Возможность снова пережить эту беспомощность, но на этот раз в безопасности, вместе с тем, кому он доверяет, пусть совсем немного, но способна исцелить кровавую рану на его сердце. Бред, хочет сказать Роланд. Это бред, бессмыслица, пустая демагогия, это… Он вспоминает, каким испуганным и слабым выглядел Астольфо тогда, почти год назад, в подвале, как упрямо, доходя до абсурда, подвергаясь очевидной опасности, отказывался от какой-либо помощи на поле боя после, словно пытаясь всем вокруг и самому себе доказать, что способен справиться в одиночку, и слова застревают в горле. Низкое зимнее солнце медленно ползет за окном, и его лучи касаются инея, заткавшего витражи в высоких стрельчатых окнах. — Знаешь, мальчик так страдал, когда ты его бросил, — тихие слова Шарля прошивают насквозь, и Роланду кажется, что в легких заканчивается воздух. — Не подумай, я тебя не осуждаю, он тогда действительно совершил непоправимое, никто бы не смог остаться рядом. И все же смотреть на него после всего было так больно. Я боялся, что он снова, как в детстве, попытается покончить с собой. Роланд чувствует, как стынут кончики пальцев. Он слишком хорошо помнит: ангар с дирижаблями, привычный шум — и Астольфо на носилках, смертельно бледный, без сознания, весь в крови. Их первая встреча после ссоры, после бесконечных двух с половиной недель. Помнит, как караулил у постели в лазарете до глубокой ночи, не зная, откроет ли Астольфо когда-нибудь глаза — и как понял, что уже слишком поздно, когда тот пришел в себя и встретил его незнакомым, совсем чужим и враждебным взглядом. — Но посмотри на него сейчас, — говорит Шарль, ласково гладя Астольфо по голове — так же, как когда-то, вечность назад, делал Роланд, — и тонкие пряди волос протекают сквозь его длинные пальцы. — Он может спокойно спать — без боли, без кошмаров, хоть на короткое время вырвавшись из лап прошлого. Неужели он не заслуживает в твоих глазах хотя бы такого милосердия? Неужели после всего не имеет права даже на мгновение покоя, а должен бесконечно страдать, чтобы искупить свои грехи? Он поправляет одеяло на плече Астольфо, осторожно кутая по самую шею. Белое одеяло, белая перина, подушки на ней, и сам Шарль белый, с длинными перистыми волосами, бледной кожей, бесцветными глазами, в широком белом халате. Роланду на миг кажется, что сама зима прошла сквозь покрытые инеем витражи и укутала Астольфо в покрывало из снега. — Мальчику нужна какая-то опора, — говорит Шарль почти шепотом. — Хоть одно место, где бы его приняли. Иначе он окончательно сломается. Уже почти сломался. Роланд вспоминает слепой от боли и отчаяния взгляд. Постоянные раны. Жеводан — перепачканное кровью лицо, дрожащие руки и слезы. Прошлое, снова намертво вцепившееся в Астольфо, как в далеком детстве, когда Роланд еще ночевал с ним в одной келье и пытался успокоить после кошмаров. Все то, на что он обрек Астольфо, отвернувшись от него, оставив его в тот злосчастный день почти год назад. — Ты ведь не сделаешь этого? — Шарль поднимает взгляд и смотрит ему прямо в глаза. — Ты ведь не отнимешь у мальчика последнего места, где он чувствует себя хоть немного нужным? И Роланд не находит в себе сил ответить. Он так и не говорит больше ничего: просто молча выходит из кельи Шарля. После лучей зимнего солнца, пронизывающих витражи, коридор кажется слишком темным. Роланд делает несколько шагов, затем бессильно прислоняется плечом к стене и закрывает лицо руками. Его окутывают холод и тишина.